Жить для... (Часть 1)

Зачем люди пишут мемуары? Раньше я думал, чтобы научить молодежь не повторять своих ошибок. Или для того, чтобы похвастаться. Но вот ко мне это все ну никак не относится. Во-первых, я не настолько стар, чтобы кого-то поучать. К сожалению, тем, кому может быть и полезно было бы почитать эту писанину однозначно читать это нельзя из-за сексуального, садистского и совершенно неприемлемого с моральной точки зрения содержания. Поэтому для воспитательных целей все это совершенно не подходит. Во-вторых, хвастаться мне тут тоже совершенно нечем. Даже, надо сказать, наоборот. Мне бы стыдиться, да прятать все это…. Так что, вроде и причин все это рассказывать у меня нет, но вот неймется. Просто чувствую необходимость изложить все это на бумаге. Наверное, все это можно будет назвать исповедью, только цель ее как-то теряется. Я не жду прощения, не жду понимания. Прощение я уже получил, понимание — это совершенно дико, если меня кто-то сможет понять, да и не дай Бог. Лучше, если никто и никогда не поймет ни меня, ни того человека, который стал для меня самым важным и дорогим в жизни. Пусть мы будем с ним такие одни. Ну, пожалуй, надо с чего-то начинать. И я думаю, что надо начинать с детства. Я вообще считаю, что все всегда у всех начинается с детства. Правда, совсем ползунковый возраст я, пожалуй, опущу, а то этак я до конца истории только к старости доберусь. Я рос в полной, очень приличной семье. Мои родители, оба инженеры, очень неплохо образованные, практичные, добрые. Они женились по любви, но как я потом понял, африканских страстей там не было. Для этого они оба были слишком практичны и рациональны. Им просто было удобно друг с другом. Они были вечно погружены в какие-то свои технические разработки. Работали и до сих пор работают, рядом, но не вместе. Могут в любой момент друг с другом посоветоваться. У них общие интересы, вкусы, взгляды. Мама более взбалмошная, энергичная. Отец спокойный, философски настроенный. И я у них один — веселый, обаятельный, счастливый. Я не могу сказать, что меня слишком баловали в детстве, но все пожелания, которые у меня в голове возникали, рано или поздно реализовывались. Они старались. Считали, что это просто замечательно, что их чадо что-то хочет. Я не был капризным. Скорее это можно было считать разборчивостью — хорошие игрушки, хорошую одежду, пусть и не много, но самое лучшее. Еще они очень хотели, чтобы у меня было много друзей. Поэтому с самого детства ко мне в гости ходили чуть ли не всем классом на дни рождения. Я был популярен и в школе чувствовал себя очень уверенно. Примерно за год до поступления в школу меня отдали учиться бальным танцам. Это мама настояла. Отец хотел в какой-нибудь спорт, но мама убила его доводом, что это слишком травмоопасно и ни один спорт не стоит жизни их единственного сына. К тому же у них не было возможности таскать меня в разные кружки, а в танцах совмещалось и физическое развитие и музыкальное воспитание, развитие вкуса. Отец согласился с разумными доводами. Правильно. Здесь были и движение, и музыка, и достаточно строгая дисциплина. Со временем появились навыки выступлений перед публикой. Меня трудно было смутить большим количеством зрителей. Я стал нравиться и себе и окружающим. Правда, цинизма тоже прибавилось. Мелкие пакости, устраиваемые конкурентами в гримерках перед выступлениями, которые вели к проигрышу, поначалу очень расстраивали. Потом я научился пакостить сам. Ко второму классу я был уже здорово подкован в вопросе, как не дать себя в обиду, а к четвертому уже сам мог обидеть кого угодно. Мне казалось, весь мир вертится вокруг моей персоны. Правда, родителей я никогда не подводил: учился хорошо и был вполне примерным сыном. Я их очень любил и люблю. Но вот одноклассникам и учителям доставалось по первое число. Я мог довести до белого каления кого угодно, играл на нервах преподавателей. Самым шиком было завести всех вокруг, а самому остаться как бы, ни при чем. Вообще, наш класс мне очень нравился. У нас учились веселые, замечательные и талантливые люди, и я их по-своему очень любил. Весь наш класс считался звездным. Мы могли творить замечательные праздники для малышей или спектакли для взрослых — от Агнии Барто до Шекспира. У нас были умельцы по танцам и пению и игре на разных инструментах и чтению длиннющих монологов. Я сам использовал свои танцевальные навыки на полную катушку. Тут ведь как — чего бы ни делать, лишь бы не учиться. Поэтому, как только какой праздник (а у нас их, вы сами знаете, — тьма тьмущая по ходу), так «Славик! (то есть я) Назначай репетицию!». В общем, жизнь в школе была насыщенная и веселая, и энтузиазма у меня было просто море. Даже мой вредный и заносчивый характер не мешал ребятам с удовольствием принимать участие в этих постановках, а преподам восхищаться полученным результатом. Единственно, с кем я не был засранцем, это со своими ближайшими друзьями. Их было двое: Сережка и Кир. Я дружил с ними буквально с первого класса и все мои закидоны никогда не касались непосредственно их. О них просто необходимо рассказать поподробнее. Сережка Томов — этакий здоровый светловолосый увалень, силищи немеряно. Он с малых лет занимался вольной борьбой, но при этом был добряк редкостный и наивный до идиотизма. Кирилл Гуляев — тоже довольно высокий, крепкий, всю жизнь гонял шайбу за районный клуб. Но в отличие от Сережки хитрец тот еще. Вот сколько его помню, ни разу сам домашку не сделал, всегда находил, у кого сдуть. Самое занятное, что голова у него при этом очень хорошо соображала — он умудрялся не только списать, но и понять и запомнить то, что списал. И если вдруг его потом к доске вызывали, никаких проблем у него не возникало — отвечал все как надо. На самом деле был еще и третий, но лично я его своим другом не считал. Даже более того — он был единственным человеком в классе, которого я на дух не выносил. Звали его Андрей Знаменский. Он раздражал уже тем, что с моей точки зрения, не вписывался в нашу компанию. Он был мелким, даже каким-то хрупким и дохловатым. Маленький, черненький, вечно глядящий исподлобья как-то немного вызывающе и даже враждебно. Ну, мне так казалось, по крайней мере. К нам-то он пристал в конце третьего класса. Его пожалел Серега — пацаны из старшего класса прессинговать начали еще в начале учебного года, И однажды мы случайно стали свидетелями, как пятиклассники лупят мелкого — трое амбалов на одного. Ну и пришлось отбивать — а то вот еще, на наших наезжать. Хоть и плохонький, а свой, а своих защищать надо. Амбалами-то они были только для Андрея, а по сравнению с нами — ничего особенного. Ну, Серега и вломил этим пятиклассникам, а мы с Киром помогли слегка. Нам, конечно, потом влетело, но когда разобрались еще и похвалили негласно. Андрей тогда завучу очень четко обрисовал ситуацию, и нас больше не ругали. Но во мне он с самого начала вызывал стойкое неприятие и раздражение и еще какую-то брезгливость. Мне он казался каким-то мутным, мрачноватым и слишком «себе на уме». Я бы с удовольствием с ним не общался вообще, но Серега с Киром к нему прикипели, он вызывал в них устойчивый инстинкт защитников. Хотя защищать приходилось больше всего от меня, так как я не особо сдерживал себя в выражении эмоций. Я докапывался к нему постоянно, а он бесил меня неимоверно, когда пялился на меня после очередной пакости. Его взгляд был какой-то… нет, не злобный, скорее насмешливый. Так и хотелось долбануть его обо что-нибудь посильнее, еле сдерживался. Или Серега сдерживал. Правда, учился он шикарно и это мягко сказано. Круглый отличник, не голова, а «совет министров». При этом было впечатление, что он вообще не парился с учебой, как будто все заранее знал. Это раздражало и я, откровенно говоря, слегка бесился еще и по этому поводу. Ну, завидовал я, завидовал, что ему так все легко дается. Ну, в общем, теперь обо мне. Я, Владислав Руднев, натура исключительно творческая. Я не могу сказать, что был сильно талантлив в чем-то одном. У меня хорошо получалось танцевать, любил музыку. Потом начал рисовать, пошел в художку, закончил. Но мне ничего не давалось легко. Везде требовалось приложить достаточно много усилий, чтобы что-то путное получилось. Я всегда был довольно высоким и сильным физически, потому что отец меня с малых лет гонял на лыжах зимой и на велосипеде летом. Светловолосый, подтянутый — в общем «мечта блондинки». Но, хотя я и звездил в классе и лидировал среди друзей, у меня постепенно формировалось недовольство собой. Мне не нравилось, что слишком тяжело дается учеба, хотелось лететь по жизни, а тут эти кандалы, надоевшие до смерти. Очень много приходилось прогибаться, заигрывать то с одной училкой, то с другой, чтобы не оказаться в заднице с каким-нибудь хвостом. Иногда очень сильно хотелось забить на всю свою харизму, перестать улыбаться, перестать играть. Самое жуткое в этой ситуации было то, что хотя друзья у меня были отличные, но даже они не были в курсе этих моих метаний. Я не мог позволить себе слабости даже при них. Иногда мне казалось, что они догадываются, что я не лечу с песней по жизни, а тяну ярмо, особенно если вдруг под плохое настроение чего-нибудь брякну. Поэтому я стал страховаться — иногда позволял себе небольшие срывы, чтобы все это списывали на творческий, неуравновешенный характер и подъем не с той ноги. Эти срывы давали мне разрядку, не позволяли устроить взрыв с бОльшими потерями и давали силы прикидываться дальше. Таким вот образом, мы потихоньку-полегоньку добрались до 11 класса школы. Мы все, естественно выросли, даже этот задохлик Андрей как-то подтянулся. Последний год пролетел, как в дыму: учеба, подготовка выпускного, подготовка к экзаменам. Я собрался поступать в архитектурный. Сережка — в Педагогический, на физкультуру, Кирилл — в юридический, а Андрей — куда-то на экономический. Родители меня сильно отговаривали насчет поступления в МАРХИ. Они, конечно, как я теперь понимаю, были отчасти правы, говоря, что у нас нет никаких знакомых в этой области. И папа, и мама у меня были технарями, но для себя я совершенно не представлял другой специальности кроме архитектора. Я думал, что если буду стараться и вкалывать как следует, то обязательно добьюсь успеха, найду себя, так сказать. Поступил я в институт довольно легко, чего не скажешь о самой учебе. Из-за того, что у меня в роду не было никого, связанного с архитектурой, я не имел понятия о многих нюансах профессии. То, что мои однокурсники впитали с «молоком матери», я узнавал с большими сложностями уже в процессе учебы. Поэтому мне с большим трудом удавалось просто выполнять программу, не говоря уж о том что не получалось как-то выделиться в лучшую сторону. Но, к сожалению, каких-либо идей по смене профессии у меня так и не возникло, и я продолжал упорно учиться в выбранном направлении. Из-за понимания того, что я что-то делаю неправильно, и у меня как-то все не очень получается, я начал впадать в депрессию, что еще больше усугубляло ситуацию. В какой-то момент времени я настолько невзлюбил окружающий мир, что сбрил свои светлые кудряшки почти под ноль — собственная внешность никак не отражала состояние души. Настроение было постоянно паскудное, что не улучшало отношения с окружающими. Я как раз понял, что по натуре своей довольно замкнутый человек и становлюсь тем мрачнее, чем тяжелее мне дается выполнять программу. Я с ней вполне справлялся и меня даже похваливали, но я-то привык к другому. Мне не хватало восхищения, света в глазах, когда смотрят на мое творчество. Я становился обычным ремесленником, без искры, без куража. Мое упорство сыграло со мной злую шутку — я тянул лямку вместо того, чтобы радоваться жизни. К концу института я был вымотан, нервы ни к черту. На душе у меня было пусто и холодно, не хотелось ничего. И тут как раз встал вопрос ребром о трудоустройстве. Несмотря на все свои заморочки, я, хоть и реже, но с тем же удовольствием, встречался со своими школьными друзьями. У них все вроде было очень неплохо. Сережка нас поразил — он женился. На третьем курсе. И когда защищал диплом у него дома уже вопил мелкий Виктор Сергеич. Сам Сережка конечно уже работал, устроился помощником тренера по борьбе. Кирилл вникал в бизнес отца, собирался получать второе высшее, экономическое. С Андреем я не встречался, старался избегать, но от ребят знал, что он где-то на третьем курсе ВУЗа открыл свое дело. Я не вдавался в подробности, откуда начальный капитал, такие вопросы неудобно задавать, но факт остается фактом — он поднял большое дело, приносящее очень серьезный доход. У него явно были какие-то покровители, иначе он бизнес не удержал бы. Ну что тут скажешь, он всегда был умным, а с образованием стал совсем недосягаем для простых смертных. И меня при воспоминании о нем вновь охватывало раздражение. Уже, конечно, не такое сильное, как в школе, но было. Мне он никогда не звонил. Я ему тоже. Но я сам себе не хотел признаваться, что с жадностью ловлю любые крохи информации о нем. Тогда я это не очень понимал. Мне казалось, что я хотел бы, чтобы у него все накрылось медным тазом и что я интересуюсь им только в надежде, что у него какие-нибудь неприятности. Вспоминая его мерзкую физиономию, я представлял его неудачником. Однако, вся информация, что ко мне попадала, говорила как раз об обратном — он процветал, и мне оставалось только скрипеть зубами от досады. Я понимал, что это неправильно и нехорошо, но ничего не мог с этим поделать. На фоне моего совершенно упаднического настроения и разочарования я с трудом выносил Андреев успех. Окончание института я встретил с огромным облегчением. Дипломный проект у меня был интересный, но в ту архитектурную компанию, где я его делал на работу меня не взяли, сказали, что нет свободных ставок. Я начал искать работу и довольно скоро устроился в небольшую частную фирму как молодой специалист на весьма небольшую зарплату. Пришлось искать еще подработку. Нашел учеников по черчению. В общем, все вроде неплохо, за исключением того, что на эти деньги в лучшем случае можно прожить в одиночку — о семье и думать нечего. Я старался не комплексовать и смотреть в будущее с оптимизмом. Постепенно, я начал принимать все более активное участие в делах нашей фирмочки, и добился повышения в зарплате, хоть и небольшого, но приятного. Даже начал думать о перспективах. Устав заниматься репетиторством, я нашел место в художественной школе, преподавал рисунок. Это не приносило какого-то значительного дохода, но дополнительные занятия с заинтересованными детьми давало массу положительных эмоций. И все равно оставалось во мне какое-то ощущение неправильности моей жизни. Не была вся эта возня похожа на успешную карьеру, а мне хотелось заработать так, чтобы жить по-человечески. Я никак не мог выбраться из этого болота. И продлилась вся эта муть 3 года. А потом случился 2008 год. Если кто не в курсе — тогда в стране разразился экономический кризис. Масса фирм разорилась. Огромное количество сокращений привело к безработице. Наша фирма не стала исключением. Она не то, что разорилась. Просто хозяин закрыл бизнес, как только случился кризис, чтобы избежать значительных финансовых потерь. И вот тут-то я впал в ступор. Нет, я не совсем опустил руки, просто неделями ища и не находя работу, я постепенно растерял весь свой оптимизм, а через полгода уже чувствовал себя полным неудачником. Оглядываясь назад, я с удивлением вспоминал себя в последних классах школы, такого веселого, нагловатого и уверенного в своих силах парня. Я не узнавал себя. Мне 27 лет, а я уже как выжатый лимон, уставший неудачник с комплексом неполноценности на обочине жизни, без семьи и без перспектив. За всей этой депрессией, я не заметил, как пришло лето.