Чем-то не угодивший судьбе.

      — Дедушка, я беременный…       Я стоял перед дедом и смотрел себе в ноги. Я был не в силах поднять глаз после мною же сказанного. Нервно постукивая пальцами по столу, он думал о чем-то.       — Знаешь, я подумывал об аборте и…       Дед сильно стукнул кулаком по столу после чего злобно взглянул на на меня.       — Ты сдурел, что ли? — От его тона по спине пробежались мурашки. — Даже не смей думать о таком. Ясно?       — Но, дедушка, мне не нужен ребенок. Мне только семнадцать. Я еще даже школу не закончил. Что я с ним делать буду? — тихо спросил я, глотая слезы.       — Как, что? Рожать и воспитывать, растить из него человека. Малыш не виноват в том, что ты залетел. Ты не имеешь право убить его.       Чуть помолчав, дед все же спросил:       — А, кто отец то?       — Он… — Я вовремя заткнул себе рот. Дед не должен узнать этого. У него ж сердце остановится, если он узнает, что человек, убивший его сына, жениха и внука, является и отцом моего ребенка. — Я не знаю.       Дед тяжело вздохнул.       — Ну ты и шлюха, конечно. Не знаешь от кого залетел. А ведь был таким хорошим мальчиком. Выходит, я сильно ошибался на твой счет. Но даже если и так, ребенка мы все равно оставим. Понял?       А я ведь надеялся, что дед узнав, что ребенок не весть от кого сразу поменяет свое мнение. Ошибся. Было невероятно больно слышать это. Я чувствовал, как глаза начало щипать от подступающих слез, а в горле встал ком. Но ничего уже не сделать.       — Да.       После нашего разговора, до самых родов, мы с дедушкой почти не общались. Лишь редкие вопросы о самочувствии ничего более. Все это время я ходил словно призрак: бледный, с синяками под глазами, я заметно похудел и впал в настоящую депрессию. Потом началась и послеродовая депрессия, но поддержки от деда я так и не дождался. Ни разу он не помог мне, не сказал ни одного ласкового слова. Ни разу.       В школу я перестал ходить, когда живот уже стал виден. Да и на улице почти не появлялся. Ведь, если бы кто-то узнал о моей беременности, то нам не избежать слухов и сплетен. А в нашем маленьком городке они распространяются невероятно быстро, как самые настоящие паразиты.       Когда мой сын родился, я был рад только тому, что мое тело наконец свободно. Больше нет той тяжести, от которой подкашивались ноги. Нет тех жутких спазмов, от которых я плакал ночью в подушку. Я впервые за эти месяцы смог нормально поесть, не выблевав половину. Я был рад.       Я уже лежал в палате, когда мне принесли сына. Он спал, иногда шевелил маленькими ручками. А я вглядывался в его личико надеясь не увидеть в нем отцовских черт.       Вскоре я смог спокойно вздохнуть. Мальчик был очень похож на меня. Не было ничего от этого психа. Или может я просто не заметил какой-то детали?       Врач уже давно ушел, а я продолжал держать на руках спящего сына. Самому спать почему-то не хотелось, хотя я и устал. Прикрыв глаза, я думал о своем дедушке, он ведь так и не пришел. Даже трубку не взял, когда я звонил. Я прекрасно понимал, почему он такой. Но мне все равно было очень обидно.       Я почувствовал копошение на руках. Похоже он проснулся. Малыш улыбнулся, увидев меня, замахал ручками. И я тоже хотел бы улыбнуться, но не смог. Потому что смотрел прямо ему в глаза. Эти глаза. Меня бросило в холодный пот, руки затряслись, а по щекам побежали слезы. Такие же как и у его отца-маньяка. Такие же бледно-голубые, они казались стеклянными. Мое тело сковал беспричинный страх. Все, что я мог — сидеть и тихо плакать.       И так было всегда. Я просто не мог смотреть в глаза Алану. Каждый раз я вновь вспоминал события той жуткой ночи. Но как бы там не было, я все же полюбил этого мальчишку. Не сразу, конечно. Но полюбил же Он всегда был весел. Даже чересчур. Всегда крепко обнимал, когда я плакал, и говорил, что раз он альфа, то обязательно защитит своего папу от всего и мне нечего бояться.       После таких его слов, мне становилось жутко стыдно, ведь я прекрасно помню, как сам чуть не убил моего сына.       Ал был довольно плаксивым. Мне приходилась не один раз просыпаться и укладывать его. Днем вообще нельзя отойти было — сразу истерика. И деда, и меня это очень бесило. Он часто кричал на меня из-за этого. Мол, если соседи услышат, тебе серьезно влетит. И влетало не раз. Бывало и просто так. Я был ужасно вымотан всем этим.       И вот однажды ночью дед снова наорал на меня из-за плача Алана.       — Успокой его немедленно, придурок! А не то получишь.       И я знал, как успокоить его. Успокоить раз и навсегда. Стоя над кроваткой с подушкой в руках, я думал лишь об этом. Когда ребенок почти перестал дергаться, я продолжал думать лишь об этом.       Очнулся я лишь после того, как дедушка толкнул меня в сторону, влепив не хилую пощечину. Убирая подушку с лица моего сына, он что-то говорил, но я не слышал этого. Я тогда вообще ничего не слышал.       До сих пор я извиняюсь перед Аланом, а он и не понимает за что его папа слезно просит прощения.