Холод

      Он кажется прозрачным и хрупким и это завораживает. Такой ломкий, такой непохожий на остальных… Ему хочется спрятать эти тонкие запястья с синеватыми венками в плотном кольце своих рук, прикоснуться к бледной коже. Одна мысль об этом пугает. Ему кажется, что он выходит из строя — непонятный восторг чувствуется слишком остро, слишком чрезмерно. Такого ещё не было.       Он наблюдает. Интересна каждая мелочь. Как он дышит. Как закусывает нижнюю губу. Как хмурится и коротко стонет, заглушая себя, уткнувшись в плечо. Как тяжело вздымается плоская грудь. Изумительный. Живой.       Он хочет добавить яркости. Выбелить этот изломанный силуэт. Разглядеть каждый рисунок на коже, каждое несовершенство, каждый выцветший шрам. Нельзя. От этого он иногда и сам скулит, как побитая собака. Скручивается в углу, обхватив руками колени и заставляет себя ничего не делать. Ему не надо, нельзя ничего делать. Только наблюдать.       У него хриплый голос. Низкий и грубоватый, несмотря на то, что в последнее время всё чаще срывается на мольбы. Он пытается понять, почему слышать их неприятно и не может. Это действует на нервы, заставляет раздражаться и выходить из себя. Так нельзя.       Он наказывает себя сам. Режет себя и прячет порезы под длинными рукавами. Это приносит облегчение.       Обычно ему можно подходить. Приносить еду, обрабатывать и зашивать тонкие порезы на бледном лице, обтирать стянутую кожу мокрой губкой. Не в этот раз. Правила поменялись, и он не знает почему. Не знает, как действовать теперь. Это нервирует.       Экран такой холодный. А тот — он тёплый. Он знает это наверняка, хоть ни разу не касался его. Чувствует. Они все были тёплые. А потом они замерзали. Все замёрзли.       Папа говорит, всё потому что они были неправильными. Поврежденными. Наверное, он правильный. Но почему тогда ему нельзя к нему подходить? Папа злится, когда он задаёт вопросы и он не спрашивает, но продолжает тайком пробираться в комнату наблюдений, когда остаётся дома один. Иногда он спускается вниз, но не может заставить себя спуститься ниже. Папа узнает. Папа всегда всё узнает.       Он слышит его. Знает о его существовании. Это приятно. Быть в его голове. От этого он сам становится теплее.       По ночам папа его греет. Ему не нравится, никому из них не нравилось. Папа запрещает смотреть, но он все равно приходит к экрану. Смотрит как выгибается исхудавшая спина, как сжимаются в кулаки крепко стянутые бечевкой руки. Он особенный. Он старается молчать. Сопротивляется до самого конца.       Ему хотелось бы услышать его крики. Но из динамиков слышится только тяжелое дыхание и приглушенные ругательства Папы.       Папа. Хороший? Он ведь пытается их согреть. Иногда у него ничего не получалось и они замерзали на утро. Тогда он злился. Говорил, что они слишком слабые, что они им не подходят. Тогда по вечерам он приходил к нему. Греться больно. Но он всегда терпит и заставляет себя не кричать. Папа хвалит и гладит его по волосам в конце. Это очень приятно.       Он любит Папу. Он добрый. Всегда ест с ним за одним столом. По вечерам приносит разные фильмы и разрешает читать книги. Их всего 12. Он зачитал каждую по сотни раз и даже заучил наизусть. Иногда Папа просто садился рядом и рассказывал ему обо всём.       У него есть цветные мелки и много бумаги. Он часто рисует. Обычно Папу или их. Иногда Улицу. Папа злится, когда находит такие рисунки. Он говорит, что Улица страшное место. Поэтому он никогда не выпускает его наружу. Там можно замерзнуть. Папе приходится выходить туда, чтобы приносить им еду и спасать новых людей. Но всегда они были слишком заражены Улицей.       Он хочет слушаться Папу, но у него не получается. Он притягивает к себе. Он красивый. Впервые, он боится, что Папа причиняет ему боль. Это необходимо, но живот всё равно сводит судорогой.       Кажется, он сломался. Наверное, поэтому ему нельзя вниз. Он может сломать и его. Ему страшно. Очень-очень страшно. Страшно, что скоро он тоже замёрзнет.       Папа уходит из дома, и он опять стоит у лестницы вниз, не решаясь спуститься. Там внизу тепло. Почему ему нельзя…       Тёплый снова возится с верёвками. Он видел на экране. Непокорный. Их невозможно развязать. Никто никогда не развязывал их. Он стоит и напряженно прислушивается, стараясь не двигаться, но случайно задевает примотанную к двери цепь. Короткое звяканье и звуки внизу замирают.       Какой же он идиот.       — Привет. Это ты? Голос хриплый и совсем тихий. Он молчит, надеясь, что сможет не выдать себя.       — Я видел тебя. Видел, когда он меня сюда приволок. Ты живёшь с ним? Он тебя похитил?       Похитил. Внутри вскипает возмущение. Папа спас его, принёс домой, как он может так говорить?! Хочется сбежать, но в висках колотит, а ноги словно вросли в деревянные ступени.       — Меня зовут Мирон. Ты можешь спуститься? Я просто хочу поговорить.       Не отвечать. Нельзя отвечать. Мирон. Он не слышал таких имён раньше. Их не было ни в книгах, ни в кино. Он, правда, особенный.       — Пожалуйста. Этот ублюдок скоро меня прикончит.       — Он не ублюдок! И он тебя спасает!       Слова вылетели сами собой. Он испугался и зажал рот руками. Глупый-глупый-глупый. Папа придёт в ярость. Папа точно разозлится.       — Хорошо. — Особенный немного помолчал, и он слегка пришёл в себя. Ничего. Он всё исправит. Нужно только попросить, чтобы он не говорил Папе. — Наверное, я просто не понимаю. Можешь спуститься, ладно? Объясни мне.       Он замешкался, глубоко вздохнул, успокаивая сердцебиение, и шагнул вниз. Только бы не рассказал.       Парень сидел также как на экране. На тонком матрасе, привязанный к толстому крюку в стене. Наяву он был ещё красивее. Ещё прозрачней. Он сглотнул и неосознанно шагнул ближе. В кончиках пальцев слегка покалывало от желания прикоснуться. Тёплый смотрел настороженно. Боялся его? Почему они все его боятся?       — Спасибо, что спустился. Ты давно приходишь. Я тебя слышу, но ты никогда не спускаешься. Почему?       Он сглотнул вязкую слюну и облизал пересохшие губы. Нужно отвечать.       — Папа не разрешает.       — Папа? Он твой отец?       — Он Папа. — Почему никто никогда не понимает? — Он меня спас.       В глазах Мирона (Ми-рон. Приятное слово. Похоже на карамель. Папа приносил ему разноцветные карамельки иногда.), кажется, появилось понимание. Хорошо.       — Я понял. Извини. Как давно он тебя спас?       — Не знаю. Много лет назад. Я был маленьким. Если бы не Папа, я бы замёрз.       — Подожди. Тебя зовут Ваня? Иван, да?       Ваня. Папа не называл его так. Папа говорил Сынок. И только, когда был обижен или зол протяжно рычал Ваааняяя. Ему не нравилось это имя. Оно напоминало удар. Ваня.       Но Мирон сказал его по-другому. Его голосом это было приятно. Словно Ваня тоже было маленькой цветной карамелькой. Странно.       Он неопределенно мотнул головой и отступил назад. Наверное, поэтому нельзя было спускаться. Это слишком. Он слишком другой.       — Ваня, пожалуйста, помоги мне. Он меня у… мне кажется, я тоже скоро замёрзну, понимаешь?       — Нет. Так нельзя. Папа скоро придёт и согреет. Всё будет хорошо. Он грел тебя ночью.       — Грел? — Мирон выплюнул это слово как заплесневелый кусок сыра. — Тебя он тоже греет?       — Иногда.       Тёплый закрыл на мгновение глаза и прикусил губу. Когда он распахнул их, он стал ужасно напоминать Папу. Злой. Очень злой.       — Мразь. — Это слово он не слышал раньше, но по интонации, оно явно означало что-то плохое. Ему захотелось вступиться, сказать что-то оправдывающее, но он не знал, что именно оно значит и беспомощно замялся. — Ваня. Послушай меня. Мне нужно встать. Я чувствую, что совсем скоро замёрзну. Я не могу пошевелить руками. Пожалуйста, развяжи меня.       — Нет. Я не могу.       — Прошу тебя. Ничего не случится. Мне просто нужно размять ноги. Потом ты свяжешь меня обратно. Я ничего ему не скажу. Обещаю. — Мирон говорил не так как остальные. Они кричали, они боялись его. Ненавидели. Мирон не ненавидел. Мирон говорил мягко. — Папа бы очень гордился тем, что ты не дал мне замёрзнуть.       Гордился. Он опустил голову, сосредоточенно буравя пол взглядом. Им редко гордятся. Он хочет быть полезным. Снова. Полезным как раньше. Но нельзя их развязывать. Первое правило. Нельзя отпускать их наружу. Они не понимают. Они сразу же замерзнут там.       Но Мирон сказал, что не сбежит. Можно ли ему верить? Он говорил правильно. Он будто из фильмов…       Мирон не подгонял. Другой, другой. Он точно другой. Он может понять. Он может остаться с ними. У него наконец-то появится друг. Больше не будет одиночества…       Ваня. Ваня. Мирон и Ваня. Внутри будто разливалось яркое солнце.       Ваня глубоко вздохнул и потянулся к верёвкам.       Он наблюдал за ним несколько недель. Каждое прикосновение к коже будто прошибало током. Последний моток слетел вниз и Мирон со стоном поднялся на ноги и тут же, пошатнувшись, рухнул на колени. Ваня испугано отпрянул в сторону.       — Всё хорошо. Не беспокойся. Мышцы затекли. Я старался разминать их пока был здесь. Нужно немного времени.       — Сын?       Тяжелые шаги на лестнице заставили его вскрикнуть и сжаться от страха. Мирон подскочил и напрягся, кривясь от боли.       Он с тоской посмотрел на, брошенную на пол, верёвку. Не успеет. Чёрт. Папа будет очень зол.       — Сынок?!       Папа был в бешенстве. Он моментально достал из-за пазухи чёрный матовый пистолет и вытянул руку.       — Ты. Сел обратно, червяк, иначе получишь пулю в колено. А ты? Ваня я же говорил тебе тысячу раз! Почему ты перестал меня слушаться?! Ты хочешь получить наказание?!       Он затрясся. Мирон не двигался с места, и от этого становилось ещё страшнее. Все слова оправданий пропали. Он хотел всё объяснить, но только мычал что-то нечленораздельное.       — Во что ты его превратил, сука?! Он стал первым, да?! — Тёплый был в ярости. Паника накатывала волнами. Слишком много эмоций. Он не знает, что делать. Совсем не знает.       — Ваня немедленно подойди ко мне. Этот нам не подходит. Он тоже заражён. Он никогда не сможет нас понять, ясно тебе? Я вынужден от него избавиться.       Избавиться.       Заражён.       Особенный. Прозрачный. Тёплый. Солнце внутри. Разноцветная карамель.       Друг.       Крик Папы сквозь вату, забившую уши. Выстрел. Собственный рывок к Мирону и острая боль в груди. Темнота.       Мирон застыл на мгновение, уставившись на затылок парня, вставшего между ним и горячим свинцом. Ваня нелепо дернулся и рухнул навзничь, утыкаясь лицом в грязную подстилку.       Нельзя думать. Не сейчас.       Бешеный рёв ублюдка. Адреналин ударил в голову. Фёдоров откатился в сторону, не обращая внимания на слабость и тянущую боль во всём теле.       — Сынок…       Жирный хряк рухнул на колени и подполз к распростертому телу, игнорируя его присутствие. Кажется, он вообще ни черта не соображал. Мирон рванул к кинутому оружию и взвёл курок, направляя его на трясущегося в припадке психопата.       — Отойди от него.       — Сынок. Сынок, я не хотел. Прости меня, я не хотел.       Извращенная любовь психа к своей жертве вызывала ужас и омерзение. Мирон чувствовал как нервы окончательно сдают.       — Отойди от него, хуев ты сукин сын!       Папа, блять он заставлял называть себя Папой, обернулся. В его глазах было полнейшее безумие.       — Ты! Ты виноват! Ты всё сломал! Ты!       Он вскочил на ноги и бросился вперёд. Три сухих щелчка.       Мирон изрешетил обвислое брюхо, не моргнув глазом. Мразь споткнулась на шаге и упала назад, взмахивая короткими ручонками. Фёдоров подошёл ближе и без капли сожаления вдавил ботинок в продырявленный живот. Ублюдок заверещал, захлюпал льющейся изо рта кровью и, наконец, затих.       Мирон подошёл к лежащему мальчишке. Никаких шансов. Он мёртв.       Сколько ему сейчас? Кажется, 22. Сироту Ивана Евстигнеева похитили из приюта, когда ему было шесть. Пропал без вести. Фёдоров изучал его фото в участке, когда начинал работать над этим делом. Как и многих других. Странно, что он его узнал. Наверное, потому что в этом взрослом парне слишком ярко виделись черты ребёнка.       Двадцать два пропавших без вести мальчишек и парней. Двадцать два нераскрытых дела за шестнадцать лет. И молодой амбициозный следак, который хотел совершить невозможное и раскрыть череду загадочных пропаж в маленьком городе.       И попался сам. Самонадеянный щенок.       Мирон взвалил на плечи безжизненное тело, игнорируя бессильную боль. Он не мог оставить его здесь. Рядом с этим существом. Просто не имел права.       Мирон Фёдоров так и не оправился. Не смог вернуться работать в органы. Получил незаслуженное поощрение и ушёл из отдела навсегда. Две недели в аду превратили его жизнь в череду фобий, кошмаров и многочисленных психиатров, которые ничем не могли помочь.       Двадцать трупов на заднем дворе. Дом на отшибе, ближайшей к городу деревеньки, который местные считали проклятым. Тупые предрассудки. Если бы не они, может быть, удалось бы стольких спасти и столько предотвратить.       Он не понимал, почему так часто вспоминает Ваню. Так часто думает о том, что пришлось пережить этому парню, что сделало его таким. И почему он пожертвовал ради него своей жизнью.       Ему практически каждую ночь снилась поразившая его едва заметная улыбка на обескровленных мертвых губах и безжизненные глаза. Почему он улыбался умирая? О чём думал?       Наверное, это была лучшая судьба для него. Сирота, взращенный больным маньяком не смог бы жить нормальной жизнью. Он бы закончил свои дни в психбольнице. Жалкий и одинокий, отчаянно скучающий по своему Папе. Но от этого не становилось легче.       Поэтому Мирон продолжал каждое воскресенье покупать дешевые гвоздики (все, что мог позволить на скудные выплаты) и ходить на старое кладбище к незаметной могиле с деревянным крестом и криво написанной табличкой с именем.       Всё, что от него осталось. Деревянные крест и цифры на доске. Одна маленькая сломанная жизнь. Мирон оставлял цветы и долго молчал, а потом уходил не оглядываясь.