Рита - девочка из провинции

Когда погиб мой отец, мне было три года. Мама так и не смогла смириться с потерей своей первой и единственной любви, и замуж больше не вышла. Мне кажется, что вся ее жизнь, весь смысл существования состоял из одной лишь меня. Мамочка, милая моя мамочка, как мне жаль твою загубленную молодость, красоту, преждевременно увядшую, твой талант художника, запрятанный в чулан под названием «прошлое». Знаете, я покажусь вам наивной маленькой девочкой, возможно, глупенькой и простоватой, но мне всегда хотелось узнать, а что это такое – иметь отца. Папы моих немногочисленных подружек покупали им дорогие игрушки, целовали в макушку и катали на плечах. Я никогда не видела своих дедушек, дядюшек у меня не было, поэтому все представление о мужчинах складывалось из того образа, что диктовали книги. А герои книг, как известно, обычно привлекательны внешне и редко страдают недостатком ума, храбрости и честности. Боже, какой же это был контраст с соседскими мальчишками и одноклассниками! Неотесанные чертята… Долговязые, веснушчатые, с потными ладошками и постоянно шмыгающим носом, они вечно пытались показать себя старше и круче, чем являлись на самом деле. Матерились, курили, щупали подрастающих девчонок за особо выдающиеся формы. Нет, не вязалось это с дворянами из приключенческих романов. И, тем не менее, так уж сложилось, что мой лучший друг оказался мальчиком. Правда, сначала я думала, что это любовь. Мне пять, ему четыре с половиной. Я сыплю ему песок на голову из ведерка, а Максимка ревет. Он отправляет мою пластмассовую уточку плыть по ручью, и она пропадает в так некстати открытом люке, а реву теперь я. Позднее меня станут обижать мальчишки постарше (им уже по шесть), а Макс за меня заступится, щедро полив их холодной водой из шланга. Так и начались наши «отношения». В школу, кстати, мы пошли одновременно и сидели за одной партой много лет. Домашнее задание делили поровну: в математике асом был Макс, зато грамотность на высоте была у меня. Он за контрольную успевал решить оба варианта, а я заботливо предоставляла ему тетрадь во время диктанта. Кажется, мы облазили все стройки и развалины, помойки и спортплощадки, а также заброшенные огороды какие только можно. Славное было времечко. Нас дразнили, конечно, женихом и невестой, и какое-то время мы и сами думали, что поженимся (серьезно), но потом Макс увидел Анечку. Худенькая, но с пухленькими щечками, зеленоглазая, с длинными вьющимися волосами, она покорила его сердце навечно. Увы, подойти он стеснялся, но мозги мне все проел. - А может, подарить ей шоколадку? Или мишку? - Ну, подари. Мне было бы приятно, - вздыхаю я. Мне восемь, но игрушечные звери лишними не бывают. Шоколад тем более. - Не… Она такая… такая…. Засмеет, - сомневается Максимка. На самом-то деле он смелый парень, но это же Анечка. Ох, как она меня бесила! Я ревновала жутко, но делала это скорее из зависти. Про меня никто не блеял «Она такая… такая…» - Макс, ты дурак. Разговор заканчивался этой фразой не один и не десять раз. Когда нам было по двенадцать, Макс все-таки решился и в День всех влюбленных подарил обожаемой Анечке розу. Дальнейшие события показали, что Анечка положительно относится и к шоколаду, и к мишкам. А я превратилась в эдакую подружку, которой можно рассказывать, какой прекрасный у блондиночки кот, какой крутой комп и кресло-качалка. Тьфу. Подростковый период для меня начался совсем не радужно. Прыщи появлялись везде, где только можно, кожа приобрела какой-то землистый оттенок, волосы стали сальными, а тело росло рывками. Мне страстно хотелось избавиться от округляющихся бедер и набухающей груди, потому как в классе я была самой старшей и развиваться начала раньше всех. До чего же унизительно было появиться первый раз в лифчике! Вам-то, наверно, смешно, а мне казалось, что его все видят через водолазку. Я то сидела на диетах, пытаясь «уплощиться», то понимала, что худеть уже некуда, потому как я в какой-то момент «рванула ввысь» и превратилась в «рельсу». Кстати, именно так меня и звали весь шестой класс. Потом все более-менее нормализовалось, и я пришла к гармонии с собой. Прыщи, правда, так и не спешили сходить. А потом заболела мама, и мне было не до своих комплексов. Кашель, боль, слабость, резкое похудание, уходящие в бесконечность обследования и приговор. Рак легких, четвертая стадия. Знаете, в какой-то момент я постарела. Нет, не повзрослела, а именно постарела. Я перелопатила горы литературы, зависала на медицинских сайтах, пыталась вникнуть в суть экспериментального лечения, надеясь, что маму возьмут в исследовательскую группу. Взяли. Мой страх номер два: ей дают не препарат, а плацебо. Про страх номер один, думаю, вы и так поняли. Как я говорила, жили мы уединенно, родственников у нас не было, и надеяться можно было только на себя. Лечиться от рака – удовольствие не из дешевых. Все сбережения ушли на препараты и обследования. Заложили дом. А мама весила уже меньше сорока. Продали фамильные украшения. А на изможденном личике моей мамочки не осталось ни бровей, ни ресниц. Алопеция. Это называется гребанная алопеция. Денег на сиделку за лежачей больной нет, и я обмываю маму, подкладываю утку, переворачиваю худенькое тело, чтобы не было пролежней, неизбежно появляющихся, подставляю тазик, когда начинается рвота, и делаю все это без какой-либо гримасы отвращения. Она моя мать, а это мой долг перед ней. Но мама все равно жутко стесняется, думая, что неприятна мне. Боль причиняет страдания, но беспомощность и вынужденная зависимость отбирают достоинство. - Рита, прости меня. Ты не должна была видеть такое. Маленькая моя девочка, ты еще дитя. Прости, прости свою мать. - Мам, прекрати. Ты ни в чем не виновата. - Я тебе не дала любви столько, сколько тебе нужно было дать. Сколько должна была. Я не… не пересилила себя, и ты не знаешь, что такое иметь отца… - мама лежит на кровати, а голубая рубашка ей настолько велика, что кажется, в нее уместилось бы три таких худеньких женщины. Ненавистная кахексия. Даже этот медицинский термин звучит жутко. Лысая голова и огромные уставшие глаза навсегда останутся в моей памяти. Мне хотелось бы запечатлеть маму у себя в голове красивой, здоровой, улыбающейся, но не выходит. Больная заходится кашлем, ее разорванные легкие выходят кровавыми массами. Боже, если ты есть, ответь мне, за что? - Мама, хватит говорить всякую чепуху. Ты мне ничего не должна. И у меня есть папа. На небе. Другого я бы и не приняла. Мама вымученно улыбается, а тонкие сухонькие пальчики судорожно сжимают мою руку. В ту ночь ее не стало. В ту ночь в мои русые волосы закралась седина. В ту ночь я поклялась, что больше никогда и никого не полюблю. Потому что терять близких равносильно смерти.