На таких не женятся

      Обожаю, блять, вставать с утра пораньше, вот прям чувствую — моё. Вставала и вставала бы так постоянно. И чтобы рань вообще была несусветная. Чтоб все нормальные люди спали ещё. Хочу втирать грёбаное утро в дёсна! Мне два утра с собой, please. Утречко. Утро.       Переваливаюсь со спины на бок, пытаясь разлепить заспанные веки и отличить реальность от сна. Сделать это проблематично — что во сне, что наяву — одно дерьмо: бьют, ругают и одеял нормальных не дают. Не помню вообще, когда мне в последний раз снилось что-то нормальное из разряда пони и солнышек — все мысли и сны сейчас только об одном: как не вылететь из фракции.       — Если ты не вырубишь его через пять секунд, я тебе его в задницу затолкаю, — сонно рычит из-под подушки Мёрфи, накрываясь сверху ещё одной. Где он только вторую взял?       — Бе-бе-бе, — шиплю я себе под нос, закатывая глаза, но всё же протягиваю руку к пиликающему будильнику, выключая звук.       Ноги касаются ледяного пола, и я невероятным усилием воли поднимаю свой зад с кровати, кряхтя от ломоты во всём теле. Даже думать не хочется о том, что нас ждёт на следующих неделях инициации, если уже после третьей каждую пятую секунду бодрствования я повторяю про себя «убейте».       Кутаюсь в огромную толстовку, отобранную у Блэйка после какой-то пьянки, и тихохонько, как мышенька, чтобы никого не разбудить и не добавлять помимо рейтингов ещё один повод прирезать меня во сне, крадусь к душевым. Несмотря на абсолютную антисанитарию и отсутствие закрытых пространств в наших казармах, как дополнительную психологическую подготовку новичков, с целью выбить из нас всё человеческое, нашей группой было принято единогласное решение влезть на денёк в шкуру строителей и завесить туалетные и душевые кабинки плотной чёрной клеёнкой, прибитой к деревянным рейкам. Поэтому теперь я могу беспрепятственно вдоволь наплескаться, даже когда все ещё спят.       Несмотря на бодрящий прохладный душ, просыпаюсь я всё равно невероятно долго и с трудом: просто без понятия, когда я привыкну к такого рода нагрузкам, потому что пока мне тренировки даются непросто, и основная и самая большая пакость в том, что постонать от изнеможения и попроклинать судьбу я могу только когда никто не видит, перед этим четыреста раз проверив местность в радиусе пятидесяти метров — моё второе место в рейтинге не должно никому даже показаться шатким, иначе мне конец.       Первая неделя инициации у нас состояла исключительно из общей физической подготовки: бег, тренировка координации, выносливости и точности. Со второй уже добавились прохождение полосы препятствий, борьба и скалолазание, где большинство неофитов и зарабатывало восемьдесят процентов всех синяков. На третьей прошедшей неделе мы приступили к отработке ударов, приёмов, бросков, «болевых» и прочих прелестей рукопашного боя. Вскоре должны будут начаться настоящие спарринги и показывать свои слабости точно нельзя — заметят, проанализируют и добьют. Я бы так и сделала.       Долго протираю мокрые волосы полотенцем, одеваюсь и подвожу глаза, заторможено растягивая обычные действия на неприлично расточительное количество времени. Умудряюсь мазнуть тушью мимо ресниц и тихо обматерить всё, что земля носит, пока столько же времени, сколько я потратила на общие сборы, отмываю лицо. Вот это то самое чувство, когда ни с того ни с сего рука дёргается и всё веко в туши, вся твоя морда в туши и семь следующих поколений твоей семьи рождаются с грёбаным пятном туши на хлебале. Я вот знаю.       Обувь зашнуровываю уже на ходу, вываливаясь из общежития — до общего подъёма остаётся всего полчаса, а я даже до столовой не дошла.       Подавляя старческие постанывания и кряхтения, я привожу в действие изобретение, открытое в семидесятых — бег трусцой.       Петляя по тускло освещённым коридорам, добегаю до кухни и, толкнув дверь, без стука проскальзываю внутрь. В нос тут же ударяет вкусный запах запечённой картошки и лука, а из стоящего у столешниц облака муки выныривает мисс Готти — пожилая, статная женщина с полностью седыми волосами и никогда не покидающими её взгляд чертями.       — Фигово выглядишь, девочка. Всю ночь кутила, чтоль? — ухмыляется мисс Готти, вытирая руки о фартук.       — Если бы, — фыркаю я, — после вчерашней полосы препятствий под дождём из нейростимуляторов кутить я не смогу ещё очень долго, — я морщусь, потирая синяк на боку, и запрыгиваю на стол, заглядывая в огромную кастрюлю. — Манная?       — Пшено, — не оборачиваясь, кидает женщина. — Оно сытнее. Ну, конечно. Здесь, в Бесстрашии, еду готовят только самую калорийную и сытную, чтобы у бойцов было больше энергии. Всё это, конечно, здорово, но если я буду съедать всё, что подсовывает мне мисс Готти, то буду полна энергии и не буду пролезать в двери.       — Капуста в кляре. Попробуй, только со сковороды, — она пихает мне в руки свёрток с чем-то вроде оладий и дальше продолжает готовить завтрак.       Я криво улыбаюсь и прячу свёрток в карман толстовки, дожидаясь, когда вскипит чайник. За этим я здесь — за прекрасным свежесваренным кофе. Для неофитов это непозволительная роскошь — нам приходится давиться мутным чаем на общем завтраке, если только, как я, не обзавестись полезными связями: после первого обеда в новой фракции я, переполненная эмоциями от потрясающе вкусной пищи на контрасте с «полезной» пресной едой Искренности, заглянула на кухню поблагодарить поваров за вкуснейшую жаренную картошку, преследуя самые искренние человеческие цели. Мисс Готти тогда спросила, чем же я питалась до этого, я пожаловалась на отсутствие соли и перца в прежнем рационе и на этой почве мы разговорились, что со временем перетекло в посиделки после ужина на кухне, её истории из прошлого и мои восхищенные охи и ахи.       Миссис Готти в прошлом была военной медсестрой и обладала властью и статусом даже у старших бесстрашных: она заведовала питанием для всей фракции и спокойно могла лишить ужина или обеда, если ей что-то не понравится — ей бы просто никто не смог перечить. Кроме всего прочего, миссис Готти была женой четвёртого лидера — Гордона Готти — человека, славящегося справедливым, но жёстким отношением к подчинённым. Почему жена одного из лидеров работала на кухне, мне было не ясно, но спрашивать про это желания не возникало.       — Держи, — женщина протягивает мне небольшой термос с кофе, — только поешь что-нибудь, а то печень себе так посадишь, — ворчит мисс Готти.       — Да она у меня и не вставала, — я хрюкаю, посмеиваясь над собственной глупой шуткой, и благодарю повара всея Бесстрашия за напиток богов, выбегая из кухни.       Вложив весь свой вес в толчок двери плечом, я вываливаюсь на улицу, чуть не уронив термос и пакет с едой на пол, но мою ношу вовремя подхватывает Джош, заодно придерживая меня под локоть от падения с хлипкой пожарной площадки.       — Э-э, осторожнее, красавица, сейчас не время умирать — я ещё не позавтракал, — смеётся парень. Я только закатываю глаза и приобнимаю его в знак приветствия, усаживаясь на край площадки.       Погода стоит чудесная: солнце только вышло из-за горизонта, раскрашивая небо в тёплые пастельные цвета, будто размашистыми мазками краски, а лёгкий прохладный ветерок ерошит волосы и забивает нос свежестью, заставляя вдыхать утренний воздух, разрывая рёбра лёгкими. Давно я не помню такого тепла: всю прошлую неделю с утра до ночи погода, мерзко хихикая, «радовала» нас, бедных неофитов, проливным дождём на пару с градом. Многие сейчас практически живут в медблоке, питаясь антибиотиками и жаропонижающими — жалеть нас никто не собирался и тренировки на улице проводились в обычном порядке — кто против, тот слабак, а слабакам здесь не место.       Про себя, конечно же, я проклинала инструкторов за полные сапоги жидкой грязи и липнущую к телу от холодного дождя форму, но теперь всё чаще и чаще засовывала своё эго подальше за пазуху и эту пазуху застёгивала под самое горло, потому что начинала понимать, что в реальной жизни и тем более на заданиях нас никто не будет спрашивать — холодно ли нам, голодно или ещё о чём. После рассказов Джоша о такой, даже не самой опасной работе, как патрулирование, до меня начинало доходить, что на тренировках ошибка — это отнятые баллы, а на задании — жизнь. С таким настроем справляться с тренировками стало легче, но всё же синяки и вывихи никто не отменял. Только теперь я жаловалась на жизнь лишь про себя и то всё реже.       — Как настроение? — чуть ли не поёт Джош, свесив ноги с края и болтая ими, как малое дитя. Конечно, он бодренький — ему не приходилось наизнанку выворачиваться вчера.       — Настроение просто огонь. Так бы и спалила сейчас всё нахер, — огрызаюсь я.       — Что у тебя там? — Джош кивает на забитый карман толстовки, потирая руки.       — Сломанный кусочек утра, — бурчу я, но он не обращает на это внимания, хватая из моих рук свёрток с горячими оладьями и термос.       — Видел вас вчера на полосе. Ты неплохо справлялась. Я бы даже сказал, хорошо, — парень наливает в крышку кофе и протягивает мне, заглядывая в глаза, чтобы увидеть там хоть намёк на осознанность. Не старайся, я ещё сплю.       Я как-то неопределённо пожимаю плечами, кривя губы, и недоверчиво кошусь на парня — очень странно услышать положительную оценку своей работы, да ещё и со стороны: на тренировках нас называют никак иначе как тупыми животными, слюнтяями, долбодятлами, трусами и пиздострадальцами и ещё миллионами производных и эпитетов от всех ругательств мира. Наш инструктор, Арчи, в выражениях не стесняется и кажется, я слышала, как однажды он материл нас на другом языке.       Это всегда не очень приятно и чаще всего очень обидно, но я смирилась и привыкла, принимая подобное отношение как данность, поэтому, когда мне говорят: «ты хорошо справлялась», хочется рассмеяться человеку в лицо.       — Спасибо?.. — я как дура говорю это с вопросительной интонацией и Джош весело хмыкает, отпивая из термоса кофе.       — Не за что?.. — передразнивает он меня. Издевается, гад. Знает же, что такое инициация, чего нервы щекотит своими «хорошо справилась»?       — А ты меня не нахваливай почём зря. Вот поверю в твои россказни, расслаблюсь и вылечу отсюда, быстрей чем конфетти из хлопушки. И останешься ты на своём патрулировании без кофе и в гордом одиночестве, — назидательно тычу ему пальцем в грудь и вскидываю подбородок. Очевидно, кофе всё-таки удалось немного разбудить мой мозг, и я уже могу выдавать что-то похожее на сарказм. — Кстати, хотела спросить, — я медлю и настороженно кошусь на парня, чтобы если что, уловить момент, когда расспросы надо прекратить, но Джош расслаблен и смотрит на меня в ожидании. — Как ты справлялся с инициацией?       Я знаю, что для многих это щекотливая тема, потому что нередко ходили слухи о том, что некоторые прошли инициацию через постель, родственников, связи или ещё что, и я не знаю, захочет ли Джош говорить об этом. Бесстрашные в основной массе редко поднимают эту тему — никому не хочется вспоминать себя зелёным сопляком и ронять статус.       Но Джош громко смеётся, глядя на моё настороженное выражение лица.       — Да хреново, если честно, — улыбается он, — я всегда был дохляком и очень болезненным ребенком, так что своё девятое место в таблице выгрызал потом и кровью. Не парься, Кэсс, привыкнешь. Я смог, и ты сможешь, — он весело мне подмигивает и принимается за оладьи.       От его слов мне становится немного легче — приятно знать, что не одной мне во всей вселенной тяжёло даётся инициация, потому что поначалу именно так и кажется.       — Надеюсь, — кривлюсь я, — потому что пока я ощущаю себя одним сплошным сгустком боли, — Джош на это ухмыляется, а я закатываю глаза, потирая болящие предплечья. — Хотя, плюсы всё же есть, — ободряюсь я, — смотри, трицепсы обозначились, — я задираю левый рукав толстовки и напрягаю выпрямленную руку, показывая парню еле обозначившиеся мышцы внешней стороны.       — Это? — фыркает парень, — во, смотри сюда, — он ставит термос с кофе на пол и сгибает руку в локте, напрягая внушительного объёма бицепс. Пф, хвастун.       — Тоже мне, — я картинно кривлюсь, опуская рукав, — ты не в тренде, чувак. Сейчас в моде жилы и кости, — назидательно говорю я, поглаживая руки через ткань.       — Ага, конечно, — посмеивается парень.       — Кстати, как твоя нога? — незаметно меняю тему разговора, кивая на его бедро.       Так мы и познакомились — на третий день моего пребывания в Бесстрашии, в медблоке: новичок из его отряда запутался в собственных ногах и случайно прострелил Джошу ногу, а мне в тот день показали, что конкуренция среди неофитов не что-то эфемерное, столкнув с беговой трассы в канаву. Я упивалась самобичеванием от потянутой спины, а Джош веселил меня шутками, подбадривая. Самое ужасное, что я ему завидовала — потянутая поясница — это так не брутально, усраться можно. Лучше бы меня подстрелили.       — Нормально, — щетинится Джош, вспоминая тот дурацкий случай, — только ноет, сука, постоянно. А перед сменой даже обезболивающее нельзя, — обречённо качает головой он. — Ничего, через несколько часов завалюсь домой, нажрусь таблеток и устрою себе бурный и неповторимый роман с кроватью, часов так на шестнадцать, — мечтательно улыбается он и принимается за еду. — Будеф? Офень фкуфно, — протягивает мне кусок оладьи парень, фыркая и чавкая из-за того, что затолкал в глотку сразу три штуки. Господи, ты что, с голодного острова?       — Иу, не, — морщусь я, — они все в масле — меня ж разнесёт от них в два счёта, — машу рукой я, отпивая из крышки кофе, и шарюсь по карманам сброшенной на пол куртки Джоша, выуживая оттуда пачку сигарет и зажигалку. А что, я тут не благотворительностью занимаюсь, таская каждое утро кофе к чёрту на рога. Это бизнес.       — А хорошо бы, — проглотив пищу, качает головой парень, — ты такая тощая — жесть.       Я лишь закатываю глаза и делаю первую затяжку. Господи боже мой, как хорошо-то.       — Парням, между прочим, такие кости, — он кивает на меня, — не нравятся. Лучше, когда есть за что подержаться, — он играет бровями, мол, «если ты понимаешь, о чём я».       — Знаешь, Джош, — я растягиваю шипящие звуки и, поворачиваясь к парню, упираюсь локтями в колени, выпуская дым прямо ему в лицо, — в моём списке приоритетов внимание парней и вообще чья-либо оценка моей внешности стоит прямо за променадом голышом через весь Чикаго, так что так себе мотивация.       Парень фыркает и хрипло смеется.       — Но ты ведь красишься, — улыбается он уголком губ, — для кого? Для себя, что ли? — пренебрежительно фыркает он, отмахиваясь от дыма. — Это в вас, девках, заложено — красоваться перед парнями.       — Чё? — огрызаюсь, — да ты… — я захлебываюсь возмущением, смотря на парня. Я всегда знала, что фракция огня состоит на большую половину из сексистов и мужланов, но не думала, что всё настолько плохо. Во мне кипит праведное негодование, но я решаю не вступать сейчас в дискуссию и выдыхаю, сжимая кулаки. — Один политический деятель говорил: «Я могу потратить час и доказать человеку, что он дурак, при этом он же с этим и согласится. Но у меня нет часа, так что я сразу говорю — ты дурак», — втолковываю я парню, — так что, Джош, ты — дурак.       — Ладно, забей, — хмыкает он.       «Хлебало себе забей», — скалюсь я про себя, но ничего не отвечаю. Он не виноват, что его воспитали так быдлято.       Ухмыляюсь своим мыслям, докуривая сигарету и решаю поинтересоваться, когда примерно у нас должны начаться спарринги, если он вдруг знает.       — Слушай, а ты не в курсе нашего расписания? Наверняка на наши убогие петушиные бои полфракции соберётся погляде…       Я не успеваю договорить, как недалеко слышится оглушительная автоматная очередь.       Что происходит?       — Блять! — Джош подскакивает на месте, роняя термос. Недалеко слышатся крики и выстрелы — что-то происходит буквально в нескольких десятков метров от нас, за углом здания. — Живо внутрь! — орёт он мне, но я дезориентирована неожиданностью и просто жмусь к стене, подбирая ноги.       Какого хрена? Это территория фракции! Здесь не должно быть изгоев или кого-то ещё — мы находимся на квадрате складов и тут помимо пары патрульных на КПП вообще никого нет!       Джош толкает меня к двери и я, еле переставляя ноги от полного непонимания ситуации, хватаюсь за ручку, смотря как парень ловко спрыгивает на пролёт ниже и спускается на землю.       Нутро щетинится и скалится, когда я понимаю, что он бежит в самый эпицентр непонятной заварушки с автоматом наперевес и, преодолевая расстояние до перил за два шага, что есть мочи кричу ему вслед:       — Только попробуй, блять, не вернуться!       Он на мгновение оглядывается, всем своим видом давая понять, что, если я в скором порядке не уберусь с улицы, он вернётся и самолично меня по стенке размажет, так что я встряхиваю головой и юркаю за дверь.       По коридорам я пробираюсь максимально быстрым шагом, то и дело прижимаясь к стене и опуская голову, пропуская отряды бесстрашных, выдвинувшихся, очевидно, к месту происшествия.       Технически, я не выходила за пределы корпуса, что запрещено неофитам без сопровождения, но и сказать, что я делаю всё законно, тоже нельзя: я пробиралась через закрытое на ремонт восточное крыло и дальше по пожарным лестницам к квадрату складов — примерно пара гектар, сплошь состоящих из пустынных улиц и бетонных «коробок» для хранения оборудования, стройматериалов и прочего. Это как бы уже не Бесстрашие, но и до границы фракции ещё метров пятьсот — эдакая ничейная территория. Но вряд ли меня станут выслушивать, если я начну доказывать, что по закону ничего не нарушила, так что я старательно избегаю взглядов фракционеров, тщательно втягивая голову в плечи, чтобы не отхватить даже теоретических пиздюлей от инструктора.       Достаточно быстро дохожу до нашего корпуса, держа путь к тренировочным залам. Перед самыми дверьми останавливаюсь и пытаюсь успокоиться — руки начинают трястись после шока. Чёртовы нервы-дезертиры.       «Боже, пожалуйста, если ты существуешь, то прости меня за неверие и помоги Джошу остаться целым и невредимым».       Еще с минуту стою, глубоко дышу и успокаиваю беспокойные мысли, понимая, что волнение ничего не решит. Чёрт.       «Любая эмоция в этом мире может стать опасной — хоть сердце себе вырывай», — обреченно качаю головой я, но после резко выдыхаю, отпуская с воздухом всю слабость и нерешительность, и ухмыляюсь, открывая дверь с ноги.       — Утречко, засранцы! — я улыбаюсь во все тридцать два, оглядывая сонных товарищей, — чего скисли? Такой прекрасный денёк — ни дождя, ни слякоти, хоть с голым задом бегай! — я толкаю Оливера в плечо, запрыгивая на сложенные маты. Парень зевает и слабо улыбается.       — Ты чем упарываешься с утра пораньше? — хмыкает Оли, — Бог велел делиться, — щурится он, окидывая меня взглядом с ног до головы. — Серьезно, Кэсс, — поднимает брови парень, — я вот после вчерашней полосы хочу только три вещи: сдохнуть, сдохнуть, сдохнуть, а ты цветёшь и пахнешь, при том, что встаёшь на час раньше, чтобы намалеваться и причёску сделать. Кому душу продала? Подкинешь номерок? Потому что без вмешательства магии любить сейчас жизнь просто невозможно! — Оливер усаживается рядом со мной, с интересом заглядывая мне в лицо, чтобы найти доказательства тому, что я притворяюсь, а не реально рада новому дню.       Что ж, парень, самовнушение — вещь сильная.       — Нет ничего невозможного, если ты охуел до нужной степени, — улыбаюсь я.       — А я всегда знал, что ты поехавшая, — из толпы выныривает Мёрфи и криво ухмыляется, смотря на меня.       — И тебе привет, товарищ! — ору я ему в ухо, от чего тот аж подпрыгивает на месте, а я заливаюсь смехом, раскатистое эхо которого отражается от стен, заставляя всех повернуть головы в нашу сторону.       — Больная…       — Построились! — звучит у входа в зал, и я спрыгиваю с насиженного места, вставая в шеренгу рядом с Мэл — она сонно кивает мне и смотрит в сторону инструктора. — Я сегодня буду заменять вашего тренера. Арчи вызвали на задание. Кто не в курсе, я — Фор, — говорит мужчина, оглядывая группу.       От хорошего настроения не остаётся и следа. Я смотрю на инструктора с такой ненавистью, будто это он виноват в столетней войне и его хобби — душить ёжиков по ночам. Пульс набирает обороты и стучит висках, а сердечная мышца, кажется, скоро порвётся, считая удары сердца.       Когда-нибудь, когда подвернётся шанс, а я сделаю так, что он подвернётся, я буду бить долбаного Фора лицом об каменный пол так долго, что руки устанут. А потом сплюну себе под ноги, глядя на кровавое месиво вместо симпатичной мордашки и скажу то, что так давно хочу:       — Ублюдок.