На таких не женятся

      Паркер с отсутствующим взглядом ковыряет вилкой мясной пирог: сколько в нём калорий? Триста? Триста пятнадцать? Масла много, значит точно больше, чем в стандартной порции. Дурацкая привычка зацикливаться на еде более, чем просто как на топливе для организма, осталась у неё со времён Искренности — психолог тогда сказала: «Обрети контроль над едой, чтобы обрести его и над жизнью», — после всей этой истории с Лен и последующего нервного срыва Паркер младшей. Но в итоге безобидный отказ от сладкого перетёк в сублимацию всех эмоций в еду — мнимое чувство контроля хотя бы над одним аспектом жизни вселял какую-никакую уверенность в завтрашнем дне.       От подавления голода сладким кофе уже сводило желудок, поэтому Кэсс сделала исключение и явилась на завтрак, но всё равно тут не присутствовала: воспоминания о вчерашней ночи слились в один холодящий душу комок мыслей и ощущений и, как после дурного сна, Паркер до сих пор не пришла в себя.       После наряда на кухне и лекций миссис Готти о том, что кулаков на всех наглецов не напасёшься, Паркер проскользнула через КПП незамеченной и отправилась к рельсам. Благодаря разговорам с Джошем Кэсс знала, что у западных ворот, на которых он обычно дежурит, пересменка происходит в девять тридцать вечера и, понадеявшись на человеческий фактор (с чем не прогадала), во время перекура и обсуждения последних новостей в Бесстрашии, пригибаясь как можно ближе к земле, покинула фракцию.       Путь до Кенвуда занял на полтора часа больше, чем если бы Паркер вышла из Бесстрашия напрямую, но из-за отсутствия пропуска или даже устного разрешения, пришлось сделать большой крюк и молить всех богов о том, чтобы не засветиться на камерах.       Кэсс нервно выдыхает и откусывает сразу половину пирога, закашливаясь от острого лука. Паранойя играет с Паркер в жуткую игру под названием «Угадай через сколько сдохнешь» и девчонка постоянно озирается по сторонам, спиной ощущая на себе чужие взгляды.       Разодрав коленку при прыжке с поезда, Паркер, прижимаясь к стенам полуразрушенных домов и вслушиваясь в каждый шорох, достаточно быстро добирается до нужной забегаловки. Небольшой мотель с баром на первом этаже выглядит засранным и немного пугающим, но Паркер отгоняет ссыкливые мысли и, минуя вывеску средней паршивости с красноречивым названием «Кресты», проскальзывает внутрь.       Вдыхая полной грудью мерзкие клубы табачного дыма, стоящие практически над каждым столом, восполняя таким образом нехватку никотина в крови, она пробирается к барной стойке, где застает Роана — престарелого, но от этого не менее внушительного вида афракционера. Мужчина улыбается ей и начинает приставать с расспросами, предлагая закуску, но Паркер бесцеремонно перебивает старика, предупреждая о скорых обысках бесстрашных. Роан тут же мрачнеет, но несмотря на паршивые новости благодарит Паркер, пихая девчонке в руки пару ржаных сухарей, и сразу же выставляет ту за дверь, советуя не светиться и быстрее возвращаться домой, пока не нагрянули патрули.       Кэсс вздыхает с облегчением — Роан был ей как дедушка, которого у неё никогда не было. Как матерящийся, вселяющий страх, жестокий дедушка, который заботился о ней, тщательно скрывая тёплое отношение к Паркер за нахмуренными бровями и странной руганью в стиле: «Я тебе, блять, поматерюсь! Совсем молодёжь ёбнулась, а ты ещё и девчонка!»       Паркер первый раз в жизни напилась в этом баре, впервые проблевалась и впервые поняла, что в неблагополучных районах так лучше не делать — Роан тогда оттащил от ничего не соображающей девчонки неадекватного посетителя, умыл и спать уложил. На следующий день она принесла ему деньги в благодарность за помощь, на что он дал ей по шее, выкинув из бара пинком под зад, и крикнул вдогонку: «Захочешь просто поболтать — приходи. Но без денег и не раньше, чем через год, малолетка».       И она пришла. Слово он сдержал, и они просто болтали. Так прошло ещё три года и с тех пор Паркер заглядывала в «Кресты» не реже, чем раз в неделю.       Роан был афракционером, но ходящим под главными, поэтому легально содержал бар с мотелем, не зная печали. Паркер слышала только, что иногда он укрывал беглых изгоев, а так как близких людей в её жизни можно было пересчитать по двум пальцам правой руки, она знала, что обязана предупредить его.       Ещё, конечно, сказывалось чувство собственной немощности и бесполезности, эгоистично заменяемые этим «добрым делом»: когда Паркер на пробных боях поставили в пару с Изи, щупленькой бывшей отречённой, Кэсс не смогла сделать ни одного удара, в итоге отказавшись от боя. Это было изумительно странно для неё же самой: полчаса назад она выбивала душу из Мёрфи, пытаясь расколоть голову парня об пол, а теперь не может даже по приказу инструктора в учебном спарринге сделать хоть что-то.       Паркер зарывается руками в волосы и с силой оттягивает их — ужас, как паршиво. И как она с такой мизерной выдержкой сможет задержаться во фракции ещё хотя бы неделю и не вылететь после сегодняшнего же боя? Чёртова слабачка!       Кэсс давится чёрным чаем и Мэл хлопает её по спине, но Паркер только отмахивается, мол, всё нормально. Она не замечает, как доедает уже третий кусок мясного пирога, поглощённая своими мыслями. И почему именно она всегда оказывается не в то время и не в том месте?!       Паркер ступает тихо, старается не шаркать лишний раз по усыпанной гравием дороге и ёжится — последнее время ей постоянно холодно, даже сейчас, когда летняя ночь выдалась достаточно тёплой, она явно ощущает колотящий озноб.       Очередной раз поворачивая за угол, Паркер застывает как вкопанная — в метрах двадцати спиной к девчонке стоит бесстрашный и направляет пистолет на эрудита, стоящего на коленях перед солдатом. Мужчине-эрудиту на вид лет тридцать, он что-то говорит бесстрашному, а затем кидает взгляд ему за спину, замечая Паркер. Она же может только усиленно моргать и стараться не задохнуться, но в тот момент, когда непонимание и паника достигают своего пика, она слышит выстрел. Негромкий из-за глушителя, но от этого не менее смертоносный, как может показаться на первый взгляд — эрудит валится навзничь и не двигается.       Паркер пищит, прикрывая рот рукой, и рыпается за угол здания, замирая и прислушиваясь — заметили или нет? Желудок скручивает от ужаса: при ней только что убили человека. И как-то… Неправильно, что ли? В смысле, разве не нужен суд, приговор и тому подобное? Или у бесстрашного есть разрешение, и он просто выполнял приказ?       Но Паркер оглядывается по сторонам и резко выдыхает — какое правосудие в Кенвуде? Здесь люди платят налог за жизнь и уж точно не таскаются по судам: Кэсс понимает, что то, что она видела, было натуральным убийством. Без суда и следствия, и она — свидетель. А свидетелей, как водится, не оставляют в живых.       Паркер старается вслушаться в звуки ночного города, но слышит лишь собственный пульс, отдающий в ушах набатом. «Надо валить. И побыстрее», — думает девчонка, но не успевает сдвинуться с места или издать хоть какой-нибудь звук, когда её хватают за ворот куртки и припечатывают к стене.       Беззвучная паника накрывает Кэсс ещё больше, когда она смотрит перед собой в пустую тарелку, где недавно лежал мясной пирог. Триста грамм в одну глотку. Больше шестисот калорий только на завтрак.       Паркер буквально чувствует, как жир приливает к щекам и противно окутывает внутренние органы, от чего на лбу проступает холодный пот. Кэсс срывается с места и быстрым шагом направляется в общую комнату, плотно закрывая входную дверь.       Мысли путаются со страхом, воспоминания с реальностью, и ей кажется, что ещё немного, и её накроет натуральная паническая атака.       Паркер наклоняется над унитазом и проталкивает два пальца в рот, кончиками ногтей раздражая глотку. Спустя несколько спазмов она полностью избавляется от еды, для достоверности выпив воды из-под крана и вывернувшись наизнанку ещё несколько раз.       Оседает прямо на кафельный пол, тяжело дышит и растирает по лицу скатившиеся от напряжения слёзы. Становится намного легче, будто она расплатилась за свою беспомощность.       Мысли проясняются и Паркер уже без клокочущей паники может воспроизвести в голове события вчерашнего вечера.       — Что ты тут делаешь? — рычит бесстрашный, удерживая Кэсс прижатой к стене, второй рукой прижимая ближе к телу автомат. Паркер таращится на него бешеными глазами и старается глубоко дышать, чтобы хоть немного успокоиться и не грохнуться в обморок. — Как твоё имя? — задаёт следующий вопрос мужчина и Кэсс незаметно для себя отмечает, что возможно, бесстрашный был инструктором, раз задаёт вопрос именно так, как их спрашивали после падения в сеть. — Как твоё имя?! — уже повышает голос бесстрашный и с силой встряхивает девчонку, от чего у неё клацают зубы.       — Не твоё дело! — взрывается она. — Чего пристал? — зыркает глазами Паркер, краем сознания с неудовольствием замечая, что её понесло и сделать она с этим уже ничего не сможет. В отличие от сестры — в критических ситуациях Паркер не впадала в ступор, а наоборот увеличивала количество подачи слов в несколько раз, рассыпаясь идиотскими шутками и сарказмом. Такая вот защитная реакция. — Гуляю я здесь! — возмущённо брыкается Кэсс, стараясь стряхнуть с себя руку мужчины.       — Искренние же не лгут, — скалится мужчина и Паркер понимает, что он знает, что она видела, и ей не отвертеться. На секунду она прищуривается, пытаясь понять, почему он назвал её искренней, но, скосив глаза вниз, видит торчащий из нагрудного кармана куртки белую салфетку, в которую завёрнуты подаренные Роаном сухари. Вероятно поэтому мужчина не принял её за бесстрашную. Это даже на руку Паркер — она надеется, что её не будут убивать хотя бы потому, что её «быстро хватятся, раз она фракционерка». Паркер очень надеется, что мужчина думает так же.       — А бесстрашные защищают жителей Чикаго. Иронично, не правда ли? — Кэсс делает голос настолько самоуверенным и грозным, насколько это вообще возможно, но мужчина вроде бы не боится её.       — И откуда это столько наглости в искренней? — ухмыляется он, заглядывая Паркер в глаза.       — Оттуда же, откуда столько дерьма в бесстрашном, — выплёвывает она.       У мужчины глаза ярко-зелёного цвета — смотрят на девчонку зло, с прищуром. Она бы не дала ему больше двадцати семи, но очевидно, что он не просто бармен или татуировщик — на его форме много нашивок, значение которых Паркер не знает, однако точно уверена, что «светят» ими не просто так. И она конкретно попала.       — Проявила бы уважение.       — Аналогично, — дёргает верхней губой Кэсс, всем своим видом выражая презрение. Хотя страшно до чёртиков.       Паркер до сих пор не верит в своё везение — мужчина отвлёкся на чей-то оклик за углом и на пару секунд ослабил хватку, от чего состоящая на тот момент на восемьдесят процентов из адреналина девчонка смогла воспользоваться ситуацией и, смазано пнув бесстрашного по голени, рванула к железной дороге.       Боги, очевидно, сжалились над ней в эту ночь, потому что другого объяснения вовремя подъехавшему поезду и незамеченному возвращению на базу она найти не могла.       Несмотря на перевозбуждённость и чёрные точки перед глазами от страха и долгого бега, Паркер, рухнув на кровать, тут же уснула.

***

      Тренировка проходит по намеченному плану: после отработки ударов на информационной доске высвечиваются имена оппонентов и начинаются зачётные бои.       Паркер поставили в пару с Дорит — невысокой дружелюбной, которая, несмотря на происхождение, была той ещё маленькой занозой во всех местах. Но зато хоть по комплекции не двухметрового Блэйка ей в противники дали, и то хорошо.       Из сорока двух переходников получилась двадцать одна пара — действию предстоит растянуться на значительное количество времени, поэтому Паркер хватает Мэл за руку и утаскивает подальше от ринга, чтобы отработать проход в ноги.       Кэсс морщится от любого соприкосновения с телом — каждое движение подруги приходится на кости, даже в тех местах, где их «быть» не должно. Она полностью сосредотачивается на упражнении, стараясь не думать о спарринге, и о том, что, возможно, её уже через полчаса выкинут из фракции за неохоту драться. Просто это сложно — бить человека, который ничего тебе не сделал.       — Вау, что ты сейчас сделала? Получилось очень хорошо, — удивляется Мэл и выпрямляется, подходя к Паркер. С ней они не сразу поладили: надменная красотка-эрудитка сначала не хотела ни с кем заводить близкие отношения, решив, что это будет мешать её инициации. Ну и страшно было — последний раз она знакомилась с кем-то в первом классе, а затем общалась с этими же людьми по накатанной, не представляя, что кроме оскорбления можно сказать незнакомому человеку.       — Вот сучка! — взвизгнула тогда Паркер, глядя на Мэл после прыжка с поезда на крышу.       — Что ты сказала? — прищурилась эрудитка и повысила голос, готовая в любую секунду отстоять своё достоинство и не ударить в грязь лицом в новой фракции. Во фракции воинов.       — Я говорю, что ты сучка, — медленнее, по слогам, произнесла Паркер, отряхивая штаны от мелких камушков, — такая красивая, что мне хочется выкинуть своё лицо, — пожала плечами она и потопала в сторону группы, а Мэл, отойдя от шока, поняла, что они подружатся.       Кэсс пыхтит, пытаясь сдвинуть подругу с места и одновременно понять, куда девать руки, но путается в движениях ещё больше.       — Давай ещё раз, — кивает она Мэл и отходит на пару шагов, готовясь отразить борцовский проход в ноги.       Очень некстати Паркер вытирает рукой пот со лба и кидает взгляд в сторону, где недалеко от рингов стоит лидер, которого она видела в столовой после драки, вместе с её ночным знакомым.       Кэсс взвизгивает и падает на пол, когда в неё врезается Мэл, не встретив сопротивления. Паркер растерянно смотрит в сторону мужчин, когда понимает, что их взгляды и взгляды ещё половины группы обращены на неё.

***

      В жизни каждый двадцатый — левша, каждый восьмой — тормоз, и три процента внушаемых. Эрик эту статистику знал и планомерно использовал в своих целях, поэтому внушить Максу, что у него дел невпроворот и всё это важно — было трудно, но выполнимо; внушить это остальным не составило труда, но вот себе — невозможно. Потому что недавно у Эрика закончился конфетно-букетный период с Бесстрашием: всё, что раньше и ещё спустя три года было новым, интересным и захватывающим, превратилось в серые будни. Может, он просто набрался опыта и то, что заставляло раньше весь его мир переворачиваться с ног на голову уже не казалось такой уж проблемой, а может, он просто был привередливой эрудитской мразью, жаждущей нового каждый день, но факт оставался фактом — ему предстояло притереться к рутине и по возможности раскрасить её несмываемой яркой краской. Потому что легко спать три часа в сутки и, сдерживая льющуюся энергию из ушей, бежать на внеплановый рейд, и гораздо сложнее рассчитать, что не убьет твоё внимание во время тринадцатичасового сидения в засаде, довольствуясь уже испарившимся послевкусием воплощённых в реальность побед.       Конкретный головняк, избавивший лидера от скуки, свалился на него две недели назад, когда на северной станции Бесстрашия, расположенной аккурат посреди изгойских кварталов, нашли двадцать кило чистейшего героина. И проблема была даже не в том, что это весьма прилично для пятнадцатимиллионного Чикаго, и даже не в том, что хранение такого размера карается смертной казнью, а в том, что это была его блядская смена. И кто там сидит на поставках? Готти? — разнесёт всю богадельню к чёртовой матери, узнав, что какая-то шваль с северной станции решила схалтурить, откусив кусок пожирнее от стандартного трафика.       На фоне холодных белых коридоров Эрудиции он выглядел грязным пятном, поглощающим пространство вокруг себя — бетонная крошка на плечах, разбитая губа и глиняные следы на всём пройденном пути от ботинок — вид его был для них как плевок в лицо. Но лидера это мало волновало — хотели решить всё политически чисто? — он решил.       Джанин старается не ёжиться во время разговора, скрывать эмоции, но получается так себе: порой ей кажется, что Эрик держит одним только взглядом людей за горло. А ведь она помнит его ещё мальчишкой — нервным, озлобленным пацаном с большим потенциалом, который он реализовал на все двести процентов: первый в истории фракции переходник, ставший лидером — самым молодым и бескомпромиссным. Эрик был действительно уникальным — такие рождаются раз в три поколения, и он свой шанс и возможность не упустил — даже Джанин теперь неуютно ему перечить, хоть она и знает, что он не всемогущ. Но на бессознательном уровне понимает — лидер здесь он.       Хвосты рубятся быстро и оперативно, информации и версий напускается столько, что Эрик, кажется, и сам уже не помнит, как было на самом деле, и его жизнь опять съезжает в давно прокатанную колею, из которой выбраться совсем непросто. Даже по возвращении в Бесстрашие от упорядоченности и спокойствия блевать хочется: да, с точки зрения дисциплины и строя, это просто прекрасно, но для того, о чём не говорят в слух — это скука смертная.       — Даже выблядки-неофиты в этом году какие-то скучные, — сплёвывает Свэггер, по-животному вгрызаясь в кусок стейка. Эрик ухмыляется, мысленно соглашаясь с собеседником, но ничего не говорит, предпочитая слушать. — Взять хоть нашу инициацию — как вспомню, так вздрогну. Как мы вообще её пережили, до сих пор не ясно. А тут убогие прискакали и сидят в своей комнатке, носа не высовывают. Может, движ начнётся со спаррингами, — обречённо вздыхает пехотинец и сосредотачивается на еде.       Лидер оглядывает столовую, взглядом выцепляя из толпы стол с переходниками. Помятыми, уставшими и скучными переходниками. Свэггер прав — инициация их года была запоминающейся: до первого отсеивания выбыло три человека, до второго — ещё пять. Каждый стремился занять своё место под солнцем, и конкуренция была жёсткая: помимо травм на ринге, неофиты прибегали к таким методам, как стёкла в ботинках, натравливание бешеных собак на пробежке, несчастные случаи у пропасти, непрочная страховка на скалодроме, выскользнувшие ножи и испорченные стволы тренировочных пистолетов. А тут только одна девка повалялась два дня в медблоке, да и то с потянутой спиной. Позорище.       Через пару минут в той же стороне начинается возня. Люди вскакивают со своих мест и слышится громкий голос, кажется, Арчи.       Лидер неспешно поднимается со своего места и подходит к эпицентру беспокойства, не встречая на своем пути сопротивления из-за расступающихся людей.       Перед ним открывается картина маслом: взъерошенная мелкая девчонка сидит верхом на парне, от которого, на первый взгляд, не осталось живого места — кровь заливает лицо, и тот неистово машет руками, поливая свою обидчицу доброй порцией мата. Присмотревшись лучше, Эрик видит, что всё не так катастрофично: нос у парня хоть и сломан, но не раздроблен. Очевидно, девчонка била яростно и наугад — не рассчитывала, куда придётся удар, поэтому необратимых травм пацану не нанесла.       Она вскакивает на ноги и всё ещё пялится на проделанную ей же работу, а Эрик приглядывается — девчонка сама не соображала, что творит, видно, что она сама ещё пытается осознать содеянное, но надо отдать ей должное — шоу получилось знатное.       — Всё нормально, я разберусь. Он сам нарвался, — кивает ему Арчи и лидер решает не углубляться — ещё надо понять, что там с изгоями на складском периметре. Потом выяснит, что тут произошло. Одно Эрик знает точно — на счёт скучных переходников он, похоже, ошибался.       «Бойся своих желаний, Эрик», — проскакивает в голове, и лидер еле заметно ухмыляется.       Перед первыми зачётными боями Эрик узнает, что вчера вихрастый ангел мести отказался от боя с отречённой, так и не нанеся ни одного удара. Лидер слегка разочарован, но интереса не теряет — ему всё ещё любопытно узнать, что делала девчонка неподалеку от складов как раз во время нападения изгоев. Он и до этого видел блондинку на камерах слежения, но после драки в столовой убедился, что это была не мимо проходящая бесстрашная. Тем более, неофитам там находиться не рекомендуется.       — Проблема с нашим любопытным дознавателем решена? — не отрывая взгляда от ринга, интересуется Эрик, обращаясь к только что подошедшему Виктору.       — Так точно, — лениво отзывается бесстрашный, — возникли некоторые проблемы, но ничего существенного, я всё улажу, — недовольно скалится он, складывая руки на груди.       — Конечно уладишь, — хмыкает лидер, — иначе рядом с ним ляжешь.       Вик на это ничего не отвечает, лишь наблюдает за боями неофитов, небрежно окидывая собравшихся взглядом.       В какой-то момент Эрик кожей чувствует исходящее от Вика напряжение и устремляет взгляд туда же, куда уже минуту непрерывно смотрит бесстрашный. Та тощая девчонка отрабатывает борцовские приёмы с подругой — они переговариваются, поправляя друг друга, и, видно, полностью поглощены тренировкой. У мелкой неплохо получается, насколько это возможно — девчонка выглядит болезненно-худой, но приём выполняет чётко, разве что, похоже, она без понятия, где у неё находится центр тяжести, поэтому её шатает, как лист на ветру.       Лидер видит напряжение Вика, но ничего не говорит, возвращаясь к изучению девчонки. Неужто не дала? Хоть связь с неофитами строго запрещена, все знают, что лазейку можно найти. Эрик только не понимает странности выбора товарища — рядом с костлявой стоит вполне себе цыпочка — фигуристая, красивая, симметричная. А эта… Есть в ней что-то, Эрик не отрицает, но это что-то — скорее детский магнетизм, как у энергичных детей — они нравятся всем, но только и всего. Может он думает не в том направлении?..       Лидер подходит ближе к рингу, говорит пару слов Арчи, тот хмурится, но кивает и делает несколько манипуляций на планшете, после чего два имени на доске меняются местами — Паркер теперь стоит в паре с Мэгги — крепкой, долговязой девчонкой из Эрудиции, и шансы Кэсс на победу тают на глазах.       Эрик, не мигая, следит за реакцией Вика, но тот не меняет выражения лица — он скорее рад, что девчонку сейчас покалечат, чем жалеет об этом, поэтому первую свою теорию Эрик отметает тут же.       Лидер возвращается к Вику и следит за тренировкой Кэсс — она кидает на них взгляд и, взвизгивая, падает на пол, когда подруга сбивает её с ног. Паркер откровенно изумлённо пялится в сторону мужчин и Эрик видит в этом взгляде не просто страх перед поражением на виду у лидера — он видит узнавание. Она узнала Вика и от этого становится только интереснее.

***

      Паркер замечает изменение на доске и пару секунд хлопает глазами, пытаясь переварить, что только что произошло. Мечется глазами от ринга к лидеру и обратно и обречённо вздыхает, но затем начинает злиться — если она сейчас проиграет, тот бесстрашный, свидетелем деяний которого она стала ночью, поймёт, что её можно прихлопнуть в любом тёмном углу. Она должна показать, что с ней шутки плохи и ему нужно будет хорошенько повозиться, прежде чем прикончить. Ей нужно показать, что она бесстрашная. И она это сделает.

***

      Поздний отбой даёт о себе знать: тело ломит, голова соображает плохо, а кофе совсем не помогает. Выхожу из столовой раздражённый и только киваю встречным знакомым, даже не перекидываясь парой фраз — все нервы вчера оставил на совещании по охране периметра, затянувшемся до поздней ночи. Надо будет уже научить людей сокращать свою речь до смысла.       Эрудитские черви несколько часов пытались оправдаться за свои косяки, не понимая, как глупо выглядят. Камеры наружного наблюдения, по умолчанию, не должны портиться от дождя или любых других осадков! Тут нет оправдания этой жестокой лаже! Но работник отдела разработок с важным видом доказывал обратное, обвиняя бесстрашных в неправильной установке и неумении пользоваться инструкцией. А у нас, по их вине, нет записей видеонаблюдения со дня нападения изгоев.       Вот верно говорят: некоторые думают, что они поднялись, а на самом деле — просто всплыли.       Неприятный осадок остаётся на кончике языка после вчерашней фальши, но поделать я с этим ничего не могу — политика, хули.       Проходя очередной поворот на пути к залу, замечаю вихрастую блондинистую голову дальше по коридору и окликаю её:       — Стоять.       Девчонка тут же замирает на месте, опасливо озираясь по сторонам, но завидев меня, расслабляет плечи и поворачивается, вставая по стойке смирно.       Как только она поднимает взгляд, я теряю свой издевательский настрой — на девчонке нет живого места: шея раскрашена сине-фиолетовыми ваксами синяков, нижняя губа разбита и опухла, от чего рот полностью не закрывается — и блондинка дышит с придыханием; на отёкшей щеке отчётливо видны четыре геометрические вмятины от кастета, а лопнувшие капилляры под кожей окрашивают её в синий; бровь рассечена и под левым глазом виднеется сиреневый фингал.       Прокручиваю в голове события вчерашнего дня, но отчётливо помню, что в спарринге девчонка победила: сразу после команды инструктора «Начали!» она бросилась в атаку, приводя в действие отточенную на тренировках связку из восьми быстрых, коротких джебов, затем хлестнула противника кулаком в ухо, пробила коленом в живот и добила тремя резкими боковыми, выходя на болевой — соперница даже пискнуть не успела. Девчонка, очевидно, понимала, что времени на размышления нет и в рукаве у неё только скорость да элемент неожиданности. Всё-таки, если здорового мужика вырубает всего лишь шестнадцатикилограммовый, но точный удар в челюсть, то если она будет делать всё правильно — даже со своим весом сможет победить. И она победила — я только помню, как довольный покинул зал, напоследок кинув взгляд на девчонку — она выглядела спокойной, но постоянно одёргивала себя, чтобы не смотреть в сторону старших бесстрашных.       И после всего, она стоит передо мной побитая и смотрит недоумённо, мол, «какие-то проблемы, лидер?»       — Имя, неофит, — чеканю я, складывая руки за спиной.       — Кэссиди, командир, — рапортует она и задирает подбородок кверху, чтобы смотреть мне в глаза.       — Кэссиди, — медленно тяну я, — что за имя у тебя такое дурацкое?       — Какое есть, — пожимает плечами она.       «Ебло у тебя дурацкое», — ясно читаю в её глазах я и тут же будто взглядом отвечаю: «Какое есть».       — Что с лицом, Паркер? — киваю на её синяки, а девчонка еле удерживается от закатывания глаз — понимает, что я знал её имя, значит и я туда же: после прыжка в сеть она представилась инструктору как «Кэсс», но очевидно, такое прозвище неуместно смотрелось бы рядом с «астматиками-сопляками-дармоедами» и другими нарицательными, какие использовал Арчи для неофитов, поэтому он просто начал называть её «Паркер», как вскоре и все остальные.       — Упала, — передёргивает плечами она, не отводя от меня взгляда. Врать ей, похоже, не составляет труда.       — Тогда откуда следы от кастета? — ухмыляюсь я, нависая над девчонкой скалой, но та вроде и не боится такого жеста.       — Да? Чёрт. Значит, упала на кастет, — она поднимает брови, мол, «ещё до чего докопаетесь, господин лидер»?       Я усмехаюсь. Глупая, но смелая.       — Если этот «кастет», — выделяю я, — выкинет что-то противоправное, ты всегда можешь обратиться к старшим, — скорее из уважения к уставу, чем из сочувствия к девчонке говорю я, но она никак не реагирует — храбрится.       — Но, лидер! Предметы не умеют разговаривать! — картинно изумляется она. — Или скоро разучатся, — уже тише бубнит себе под нос девчонка.       В Бесстрашии, я не отрицаю, есть проблема с насилием, но если фракционеры могут сами разрулить такие ситуации, то беспомощные неофиты — нет.       Надо будет узнать как обстоят дела в группе переходников — после церемонии выбора я не появлялся в Бесстрашии, но информаторов за меня уже нашли — каждый год из группы неофитов выцепляется самый тщедушный расчётливый персонаж, который за обещание поднять ему рейтинги сливает нам обстановку в группе: кто с кем, кто зачем и так далее — дела вести значительно легче.       Девчонка смотрит на меня не мигая, строит из себя само спокойствие, но я вижу, как бегают её глаза в поисках ответов. Смешная.       Вторая в рейтинге, кожа да кости — неудивительно, что её решили попереть с призового места. Она ещё не знает, что союзников надо выбирать осторожно, но ещё осторожней надо выбирать врагов.       Паркер смотрит серьёзно, но уголки её губ постоянно подняты вверх, поэтому кажется, что она всё время улыбается. В больших болотных глазах почти не видно зрачков, а растрёпанные выбеленные волосы постоянно падают на глаза, от чего она морщит нос. Под моим пристальным взглядом девчонка ёрзает на месте, засовывая в карман толстовки руки — делает вид, что ей холодно, хотя в коридоре средняя температура за счёт доходящего до сюда жара столовой.       С неким удивлением замечаю, что ей неуютно, но девчонка меня не боится — опасается, но не боится. И во взгляде у неё есть что-то помимо желания быстрее смыться — там то, что я вижу в зеркале каждое утро — девчонка изучает меня.       Криво усмехаюсь и решаю пока оставить её в покое — всё равно нового ничего от неё не узнаю.       — Свободна, — киваю я и она вытягивается в струну.       — Есть, командир, — и уходит.       — И, Паркер, — кидаю ей вслед, дожидаясь, когда она повернётся, — я тебя запомнил.