На таких не женятся

      «Угрожая мотивируй» — принцип, который успешно использовал лидер Эрик в отношении неофитов. Потому что даже несмотря на то, что он ещё не присутствовал ни на одной нашей тренировке, мне про него рассказали достаточно: самый амбициозный и молодой лидер Бесстрашия, назначенный на должность всего в двадцать шесть; один из пяти снайперов за всю историю фракции, стреляющий на расстояния до двух километров; единственный из лидеров, выходящий на задания со своей личной оперативной группой; скорый на расправу, бескомпромиссный, но умеющий замотивировать людей командир, обладающий твёрдой хваткой и прекрасно манипулирующий людьми — это то, что мне показалось более менее правдоподобным из всего сказанного косящимися в сторону старших неофитами.       На самом деле верить во что-то было сложно, так как помимо всего говорили ещё, что Эрик такой, какой есть, из-за эрудитских психо-физических стимуляторов; кто-то сказал, что ходил слух, будто Эрик оторвал голову зарвавшемуся изгою голыми руками; что он обладает способностью гипнотизировать, поэтому его слушаются, и что в кармане он носит передатчик, настроенный на частоту 12 герц, от чего люди рядом с ним впадают в панику и ощущают необоснованный страх.       Ещё говорили про его личную жизнь — много говорили: кто-то шептал, что лидер меняет девушек каждую неделю, чтобы те не слишком много узнавали о его делах, кто-то говорил, что лидер вообще не афиширует какие-либо отношения и что его никто с женщинами не видел.       Я только поражалась безграничной людской фантазии, но не слишком акцентировала внимание на командире, потому что моя проблема стояла аккурат рядом с ним.       Неопределённость моего положения пугала до чёртиков: обладая весьма богатым воображением, я уже успела несколько раз «увидеть» себя на дне пропасти, с неестественно вывернутыми конечностями; с пеной у рта в столовой, дёргающуюся в конвульсиях от яда; с пулей во лбу, с развешанными по общежитию кишками в назидание другим и ещё с десяток сценариев собственной кончины. Потому что в том, что расплата за нахождение не в то время и не в том месте меня обязательно настигнет, я не сомневалась. Осталось понять, когда и каким образом.       За представлением ярких картинок своей смерти я не заметила, как разозлилась — я поняла, что не проиграю до тех пор, пока не сдамся, и раз я ещё здесь, то поборюсь за место в этом неоднозначном мире. Мне захотелось во что бы то ни стало показать тому бесстрашному, что меня будет не так просто сломать.       На удивление инструктору, бой с Мэгги я выиграла, даже несмотря на то, что изначально готовилась драться с Дорит. Лидер в последний момент поменял моего спарринг-партнёра, но адреналин и страх смерти сделали своё дело — я полностью сосредоточилась на бое и не думала ни о чём другом.       На самом деле, не беря в расчёт мой вчерашний отказ от спаррингов и страх ударить человека, ничего мне не сделавшего, к боям я готовилась с первого дня: то, что мы приступим к рукопашке, было всего лишь вопросом времени, так же, как и мои вероятные проигрыши. Поэтому на всех тренировках я внимательно изучала каждого в группе, чтобы вычислить слабые места и продержаться наверху рейтинга как можно дольше. Потому что в боях, даже на тренировке, запрещённых приёмов не было.       Так я заметила больной голеностоп Мёрфи, чем неосознанно воспользовалась вчера на полосе; у Блэйка — лидера рейтинга и самого крупного парня в группе, были не лады с левым плечом, которое он старательно разминал ещё перед тренировкой; Финн — красавчик-искренний, с которым я пару раз пересекалась на городских праздниках, бил быстро, точно, но не вкладывался в удар; Айзек совсем не защищал корпус, Изи постоянно вытягивала шею, чтобы посмотреть на противника и в принципе боялась атаки; Барри — высокий худощавый парень, в первые же дни профукал колени; Блэр сильно рефлексировала на удары ногами, а Мэгги из-за высокого роста слишком низко держала руки, думая, что ей до лица никто не достанет.       Что ж, мои наблюдения за ребятами очень помогли мне достойно удержать своё второе место несмотря на то, что вчера я практически поставила на себе крест. Во мне проснулась жажда жизни.       За то, что я чувствовала после боя, мне было слегка стыдно — я ощущала удовлетворение, силу и свободу. Казалось, я могла свернуть горы и в два гребка переплыть море — я чувствовала себя бесстрашной.

***

      После конца тренировок я, бесстрашная и окрылённая, потащила в тату-салон Мэл и Барри, полная решимости запечатлеть такой значимый момент. Ребята в первые же дни успели раскрасить своё тело — у Мэл на лопатке красовалась цветная роза в огне, а у Барри на всю ширину плеч растянулся красивый графический гепард. Я же решила сделать кое-что более интимное.       К мастеру Тори, к которой я хотела попасть, была большая очередь и друзья, потерпев мою болтовню около получаса, незаметно смылись на ужин, оставив меня наедине с неоновыми вывесками тату-салона и жужжанием машинки.       Через два часа я лежала на спине, в то время как Тори уже заканчивала последнюю обработку. Я уже полностью расслабилась, отдаваясь в руки опытному мастеру, а женщина, в свою очередь, не лезла ко мне с разговорами, за что я ей была несказанно благодарна.       Тори сказала, что отойдёт за мазью и скоро я буду свободна. В салоне, на удивление, играла не ритмичная, а мягкая музыка, под которую я благополучно начала засыпать, утомлённая долгим днём. Даже мысли о неизвестно-какой расправе отошли на второй план, уступая только сосредоточенности на неприятном покалывании в сосках, где теперь красовались простые, но элегантные металлические штанги. Мне это казалось чем-то очень личным и очень подходящим под ситуацию. Я теперь бесстрашная, но видно это далеко не сразу.       В какой-то момент мне стало жутко неуютно, а моя интуиция закричала об опасности, но списав это на то, что в помещение, скорее всего, зашёл новый посетитель, я попыталась расслабиться. Как оказалось — очень зря. Недаром говорил Арчи: «Всегда доверяй своему чутью — оно умнее твоих мозгов».       Неожиданно меня сильно придавило к креслу, а на шее сомкнулись чьи-то руки. Очевидно, это был мужчина — хватка была сильной, тем более что одной рукой он сжимал шею, а другой скручивал оба моих запястья над головой. Я в ужасе распахнула глаза, но ничего не увидела — в салоне был выключен свет, и только неоновая вывеска над входом позволяла увидеть очертания незнакомца, который в свете тусклых разноцветных ламп казался просто огромным.       Я попыталась выдернуть хотя бы одну руку, но только обожгла трением кожу, хоть и не прекратила попыток. От того, что я брыкалась как подстреленная псина, в какой-то момент даже заехав незнакомцу коленом под ребра, он отпустил мою шею, после чего левую сторону лица обожгло кипящей болью — он хорошенько врезал своим огромным кулаком мне по скуле, от чего из глаз брызнули слёзы, а мозг беспорядочно заболтало из стороны в сторону, заставляя черепную коробку натурально звенеть. Я замерла на секунду, откинувшись в кресле на бок от удара и промаргиваясь от льющихся слёз, а в следующий момент сделала то, что казалось мне единственно верным — дёрнулась вверх, насколько позволяли скрученные над головой руки, и двинула лбом туда, где, предположительно, было лицо засранца. Хватка на руках ослабла и сквозь гул в ушах я услышала тихую матерщину, а затем звук опрокинутого столика с инструментами и удаляющиеся шаги. Через пару мгновений в комнату вошла Тори, включая свет — очевидно, мужик услышал её приближение и, желая остаться неузнанным, свалил.       В глазах скакали красные и зелёные пятна, и я скатилась с кресла, растирая запястья и судорожно втягивая ртом воздух. Синяки на руках уже начали наливаться кровью и на шее, судя по пульсации кожи, тоже.       Вошедшая Тори мгновенно оказалась возле меня и, придерживая за руку, подняла с пола, опять усаживая в кресло. Женщина хмуро посмотрела на меня и, дав мазь от синяков, спросила, что случилось. Похоже, её больше волновало то, что это «что-то» произошло именно в её салоне, хотя кто знает, может так она выражает сочувствие и заботу. Я в ответ лишь просипела:       — Так, повздорила с одним смертником.       А Тори, заканчивая обработку пирсинга, с усмешкой ответила:       — Надеюсь, этот козел не получит права на амнистию.       Мне было в новинку такое отношение к проблемам — обо мне всегда заботились, помогали и утешали, если надо. Тут же предоставили возможность разобраться во всём самой. На секунду я даже почувствовала укол обиды — ей всё равно? Понятно, я никто для Тори, но всё же она могла бы посочувствовать, но потом одёрнула себя — я не в Искренности, пора взрослеть.       Наверное, это и называется быть бесстрашной — брать на себя ответственность. Мне по душе такой расклад.

***

      Пока доплетаюсь до общежития, уже после отбоя, шок проходит и я чувствую расползающуюся по венам боль: голова, будто налитая свинцом, кружится и я передвигаюсь медленно, держась за стену, потому что то и дело путаю пол с потолком; дышу всё ещё судорожно и каждый вдох неприятно царапает горло, будто воздух наполнен маленькими иглами; в висках стучит и создается такое ощущение, что ещё немного и у меня из черепа выпадут глазные яблоки. Языком нащупываю кровоподтёк и понимаю, что губа разбита — сильная дезориентация путает сознание и я держусь изо всех сил, чтобы дойти до пункта назначения.       Вваливаюсь в общежитие, запутавшись в собственных ногах, и чуть не падаю на чью-то кровать со спящим в ней человеком, но вовремя маневрирую и как при контролируемом падении — проваливаюсь в дверной проём душевой, успевая захлопнуть нашу хлипкую, импровизированную дверь.       Несколько минут сижу на полу, прежде чем, дотянувшись до крана, включаю ледяную воду, с облегчением подставляя под несильный напор жгущее болью лицо.       Не знаю, сколько так сижу, но возвращаюсь в реальность после того, как слышу шаги и что кто-то зашёл на «мою территорию». Поднимаю глаза к верху и вижу просунувшего в дверной проем голову Мёрфи, после чего парень замечает меня и входит внутрь. Его слегка покачивает, и я понимаю — парень пьян. Вот это просто комбо, мать вашу.       — Парке-ер, — тянет он, присаживаясь на корточки напротив меня. — Чёрт! Что случилось? — парень замечает моё лицо и сразу становится серьёзным, давая понять, что пьян далеко не так сильно, как прикидывался. — Я серьёзно, жируха. Отхреначить тебя могу только я, — укоряюще втолковывает он, протягивая мне смоченное водой полотенце. Когда он успел это сделать? Похоже я периодически выпадаю из реальности.       — Ну, можешь пойти к лидерам и предъявить им претензии на интеллектуальную собственность за мои побои, — криво и невесело усмехаюсь я, всё же прижимая к щеке холодное полотенце. Становится чуточку легче.       Мёрфи пару секунд сосредоточенно смотрит на меня, а затем выходит из душевой, возвращаясь со сжатым кулаком, и опять садится напротив меня. Я зажмуриваю один глаз, ожидая удара, но вместо этого вижу, как он разжимает кулак, протягивая мне две треугольные таблетки — обезболивающее. Причём очень сильное, с кучей крутых дополнительных действий, таких как снотворное, противоотёчное и ещё что-то — такими кормили Джоша, когда он лежал с огнестрелом в медблоке. Наверное, Мёрфи прописали их после нашего горячего свидания в столовой.       — Это мне? — неуверенно кошусь я на парня — не много ли добрых жестов по отношению к такой суке, как я?..       — Нет, мне, — саркастично скалится парень, пихая мне в руки таблетки. — Хотя я бы не отказался закинуться — на тебя смотреть больно, — морщится он.       Я слабо улыбаюсь и, не запивая, глотаю пилюли, уже через некоторое время ощущая облегчение. Мёрфи ничего не говорит, только приваливается к стене рядом со мной и молчит о чём-то своём.       Я уже не соображаю, сколько проходит времени к тому моменту, когда меня начинает нещадно клонить в сон, от чего я каждые три секунды клюю носом, то и дело утыкаясь Мёрфи в плечо.       Сквозь сонную пелену чувствую, как меня поднимают с холодного кафеля и куда-то несут. Я было думаю сопротивляться и начать готовиться к атаке, но сил в теле остается только на то, чтобы ещё пару раз открыть глаза. С меня исчезает мокрая одежда и я чувствую тепло собственной кровати, а следом и приятную тяжесть одеяла.       Делаю последнее усилие и приоткрываю глаза, касаясь руки Мёрфи, который копошится у моей кровати — мысли путаются, и я не совсем понимаю, что он тут делает, но помню то, что было, пока я не провалилась в полуобморочное состояние, поэтому тихо произношу:       — Спасибо, Мёрфи. Правда, спасибо.       — Заткнись, Паркер, — доносится до меня еле слышное бормотание, — а то я подумаю, что тебе последние мозги вышибли. Спи, катастрофа, — крайнее, что я слышу, прежде чем окончательно провалиться в глубокий сон.

***

      Гудящая голова и ломота в теле сопровождали меня на протяжении следующих нескольких дней — работать было сложно, но всё же было не так плохо, как могло — обезболивающие, которыми снабжал меня Мёрфи, удерживали меня на плаву. Следующие бои должны быть через два дня — нам благосклонно дали отдохнуть после первых спаррингов, так как многие в тот день неслабо огребли: Изи ходила с синюшными фингалами под глазами, как очковая змея, из-за сломанного носа; Дорит хромала на правую ногу и вообще половина группы теперь совершенно заслуженно носила название «инвалиды», в отличие от ранних обзывательств Арчи.       Я из толпы избитых младенцев сильно не выделялась, но вопросом, что же со мной случилось, всё же задавались многие — я говорила, что упала с лестницы, откуда следы от кастета — не знаю. В общем, врала и не краснела. Мэл и Арчи сразу подумали, что мне отомстил Мёрфи, но я уверила их, что если бы это был он, то выглядел бы ещё хуже, и они отстали.       Неприятнее всего было врать друзьям, с которыми я зависала почти все сутки напролёт, но в итоге они и сами поняли, что мне попросту нечего им сказать. Бывшая эрудитка стала более подозрительной, постоянно указывала мне на тех или иных ребят, гадая, мог ли кто-нибудь из них прибегнуть к таким методам, чтобы вытеснить меня из рейтинга, но я только пожимала плечами и старалась отвлечь её внимание от этого дела.       Самым удивительным после «того случая», помимо того, что я узнала, что болеть могут даже корни волос, было осознание, что я больше не боюсь неизвестности: если раньше я постоянно тряслась за свои успехи, ходила по лезвию, не зная, когда упаду, то после того, как хорошим хуком меня скинули с этой тонкой лески, мне понравилось чувство полёта и я осознала, что на этом дне, скрытым туманом, нет ничего страшного — я отпустила ситуацию.       С плеч свалился огромный груз постоянной нервотрёпки и паранойи — я теперь знала, что такое, когда тебя душат, бьют, и это больше не казалось чем-то таинственным и до жути пугающим — у страха глаза велики, и тот парень в тату салоне сдёрнул шоры с моих глаз, заставляя понять, что мы всего лишь люди. Плюс-минус.       Я расправила плечи и поразилась тому, что всё это время боялась за своё второе место. Потому что теперь я хотела занять первое. Во мне проснулась такая уверенность, основанная ни на чём, что я поняла — я всё равно умру, и просто не имеет значения, когда — главное до этого момента успеть всё и немного больше.       Все эти дни я не тряслась от страха, но была собрана и сосредоточена, готовясь в любой момент дать отпор.       Обезболивающие хорошо справлялись со своей работой, но от них меня постоянно клонило в сон, поэтому между тренировками я тщательно храпела в подушку, полностью расслабляясь, потому что в комнате находились друзья и можно было отпустить вожжи внимания. Ночью я рассыпала принесённый с улицы гравий на пороге, чтобы услышать приближение человека, но поздним гостем в нашем общежитии был только Мёрфи, с завидной периодичностью возвращавшийся после отбоя — он начал общаться с урождёнными, а они-то знали здесь каждый закуток и каждый бар, где продают спиртное даже неофитам.       Отсыпаясь каждый день по пять дополнительных часов, я в итоге начала вставать за три часа до подъёма, так как травмы уже почти сошли и мне не нужно было тратить столько сил на восстановление, поэтому уже второй день подряд я прихожу в зал отрабатывать скорость и резкость ударов, которые я потеряла за дни параллельной реабилитации.       До пяти утра в зале было пусто, а потом сюда подтягивался Блэйк — когда я первый раз его тут встретила, то поняла, что таланта не существует — просто кто-то работает в десятки раз больше, выбиваясь в лидеры, а кто-то надеется на случай и судьбу.       Мы только кивали друг другу, продолжая заниматься своим делом, иногда помогая затянуть потуже бинты или обработать сбитые костяшки на негнущихся пальцах. К шести часам я уходила на кухню и, уничтожив несколько литров кофе, шла на общую тренировку.

***

      Сегодня утро стоит особенно свежее: спину неприятно холодит зябкий ветерок под большой толстовкой, а конечности леденеют в момент, от чего на руки приходится дышать тёплым воздухом, выпуская в сырость коридоров клубы пара.       На разминке стараюсь прохрустеть максимальным количеством косточек, чтобы потом не было неожиданностей, забинтовываю сорванную поясницу широким бинтом и начинаю отрабатывать «прямые» на груше. Вкладываясь в пятнадцатисекундные подходы, нанося беспрерывные удары, ставлю себе цель набрать максимальную скорость, а не силу — на первой неделе все в группе наивно хотели «сдвинуть грушу с места», заставить её раскачиваться, что априори невозможно из-за последующих ударов и того, что средний снаряд весит восемьдесят кило. И всё же, в удары надо будет вкладываться, делать их плотнее, иначе противнику будет просто неприятно, не то, что травмоопасно получить такой удар.       Дыхание сбивается, а со лба течёт пот, хотя я работаю от силы двадцать минут — упражнение очень энергозатратное, но я продолжаю выбрасывать кулаки вперёд, перебарывая себя — «тот случай» действительно многое во мне изменил: я не стала меньше уставать или меньше чувствовать боль — я просто начала относиться к этому по-другому. Даже когда Арчи накидывал мне пять дополнительных кругов по залу за «непрекращающуюся-блять-болтовню-я-тебе-рот-скоро-зашью-Паркер» и тот же Мёрфи начинал стебаться над моим положением, я только улыбалась в ответ: «Посмотрим, кто будет смеяться последним — я буквально в эту секунду становлюсь выносливей тебя на целых пять кругов».       Сглотнув спирающий горло спазм, я оборачиваюсь на звук хлопнувшей двери — ко мне приближается лидер Эрик.       Мы пересеклись на следующее утро после «того случая» и он, естественно, поинтересовался, откуда у меня на лице такие художества, а я, естественно, соврала. Только не ожидала, что он скажет про кастет, потому что сама до тех пор не знала, чем меня били — думала, у мужика просто такие уродские кулаки были, что отпечатались у меня на щеке четырьмя вмятинами.       Смотрела я на лидера с интересом, постоянно прислушиваясь к организму — чувствую ли я передатчик, нагоняющий страх или нет? В итоге поняла, что это всё-таки идиотские слухи, но лидер и правда внушал трепет и уважение, поэтому я старалась отвечать максимально сдержанно и лаконично, правда вот, за «дурацкое имя» было чуточку обидно.       — Доброе утро, лидер! — киваю я, переводя дыхание, но мужчина ничего не отвечает и смотрит пронзительно, мол, продолжай.       Я пожимаю плечами и продолжаю тренировку, правда, меня сильно сбивают периодические тяжёлые вздохи за спиной, но я стараюсь не обращать на это внимания.       Наконец, после очередного разочарованного вздоха мужчины, я не выдерживаю и прерываю упражнение, резко поворачиваясь к лидеру. Нет, ну натурально задолбал!       — Что, так плохо? — стараясь скрыть раздражение в голосе, спрашиваю я.       — Зрелище настолько убогое, что мне плакать хочется. А последний раз я плакал лет двадцать назад, — бросает Эрик, в отвращении кривя губы.       — О! Да я обладаю нереальными способностями! Могу довести до слёз самого лидера Бесстрашия — так и буду всем говорить! — наигранно скалюсь я и с яростью наношу удар по груше. Ушибленный сустав на левой руке сильно ноет, но я стараюсь не скривиться от боли, чтобы казаться хоть немного бесстрашной.       Мужчина за спиной опять тяжело вздыхает и подходит на шаг ближе, становясь сбоку от меня.       — Не так, — он берёт мою руку и немного поворачивает кисть, чтобы в грушу упирались только костяшки среднего и указательного пальца, — только этими, — кивает он на руку, а я пропускаю вдох, когда его горячие руки касаются моего предплечья. Мне почему-то казалось, что он должен быть холодным. Ещё мне становится жутко неловко от того, что он держит меня за руку буквально двумя пальцами и когда смыкает их кольцом у основания кисти, остаётся ещё прилично свободного пространства. И какая из меня бесстрашная, с такими-то данными? Кого я вообще смогу победить? Ребёнка?       Бью ещё раз.       — Боже, — тянет Эрик, возводя глаза к небу, — ты вообще знаешь, где у тебя находится центр тяжести? — вопросительно поднимает брови он и мне опять приходится задрать голову вверх, чтобы смотреть в глаза командиру.       — Э-э… В центре? — прищуриваюсь я и втягиваю голову в плечи, боясь за тупость получить подзатыльник.       Лидер смотрит на меня не мигая, и я совершенно не могу понять по его выражению лица, о чём он думает и что собирается сделать. Мужчина делает ещё шаг ко мне и резко дёргает чуть в сторону, поворачивает мои плечи ровнее, легко пинает по ногам, чтобы я встала в более широкую стойку и оставляет одну руку на пояснице, а вторую ладонь кладет чуть ниже пупка, на низ живота, сильнее разворачивая мой корпус к груше.       — Здесь, — говорит он над ухом, а у меня сердце ухает прямо в его руки, и я забываю, как дышать, потому что в голове у меня вертятся вполне однообразные мысли горизонтального плана. — Ты должна бить не рукой — импульс должен исходить из центра тяжести. Представь, что твои руки — это верёвки с кулаками-грузами на концах. Ты должна только запустить их в цель и резко отдёрнуть обратно, тогда удар получится резким и хлёстким. Представь, будто стряхиваешь капли воды с рук и отправь их в полёт как можно дальше, — говорит лидер и отходит, — пробуй.       На месте, где были его руки, все ещё остается тепло, но я даю себе мысленную пощёчину и сосредотачиваюсь на его словах. Образы, которые сказал представить Эрик, я легко воспроизвожу в сознании и удар действительно выходит лучше. Мне намного легче всё это представить, чем почувствовать свой центр тяжести, но определённо виден прогресс.       На секунду отвлекаюсь, когда опять слышу хлопок двери и вижу вошедшего Четыре. Он окидывает нас с лидером взглядом, смотря на меня чуть дольше, чем незаметно, но я отворачиваюсь и, плотно сжав губы, вкладываю в удары больше сил.       — Лучше. Работай, — проговаривает лидер и выходит из помещения. По его лицу сложно понять — доволен он или нет, но я решаю сосредоточиться на тренировке и не думать о его горячих руках.       Кошусь в сторону удаляющегося бесстрашного и внутри остаётся неприятный осадок, ленивой болью оцарапывая сердце.

Четыре года назад

      Я уговорила Тобиаса прогулять последний урок и выбраться на заброшенную высотку на окраине Искренности. Хотелось показать ему красивый закат, сказать нужные слова, провести вместе больше времени, ведь завтра его церемония выбора. Целый день после теста на склонность он был задумчивее, чем обычно. Я догадывалась в чём дело, помимо предстоящего выбора жизненного пути, но ничего говорить по этому поводу не собиралась.       Нашу дружбу можно было бы описать фразой «тяни-толкай», и этим «тяни-толкаем» была я. Но, как ни странно, всё было очень гармонично. Я подбивала его на авантюры, знакомила с друзьями и жаловалась на сестру. Он, в свою очередь, был искренним, по-настоящему искренним со мной несмотря на то, что скрывал страшную тайну, о которой я знала.       Тобиас был немногословен, но часто давал действительно мудрые советы. Я его постоянно подкалывала на альтруистские темы, а он подтягивал меня по информатике. Я беспардонно отрывала его от домашнего задания и тащила показывать новую заброшку; он отрывал меня от лазанья по неблагополучным районам и заставлял делать уроки. Я любила заочно рассказывать о нём девчонкам и смотреть как он смущается, когда они подходили знакомиться.       Он любил решать кроссворды и удивлялся, откуда я знаю ответы даже на самые каверзные вопросы. А у меня был наладонник с выходом в сеть, в чём я сегодня ему и призналась — Тобиас долго смеялся. Я подсовывала ему провокационные книжки, а он злился на меня за то, что из-за них он доделывал уроки ночью. На день рождения я подарила ему красивый метательный нож, на который копила несколько месяцев и чуть не попала в переделку, торгуясь со скупщиком краденного. Тобиас тогда впервые коснулся меня, обняв.       Я замечала, что он не любит прикосновения и небесно-голубой цвет. Он замечал, что я не люблю заходить в центр жилых кварталов Искренности и ненавижу лакрицу. Я восхищалась его выносливостью и сдержанностью, даже когда было видно, что ему трудно от побоев ходить. Итон сублимировал злость в физические упражнения, и я всё больше убеждалась, что он должен уйти. Он умилялся моей жизнерадостности и тому, что я всё чаще не обращала внимания на оскорбления софракционников. Он знал, что несмотря на всё — я искренняя. Я знала, что он выдержит.       Мы сидим на крыше в течение нескольких часов и болтаем обо всём на свете. Солнце клонится к горизонту, и я понимаю, что у нас остаётся немного времени, чтобы поговорить о главном.       — Ты же перейдёшь в другую фракцию, верно? — утвердительно-вопросительно произношу я, глядя на парня в упор. Он значительно окреп и вытянулся в росте за эти несколько месяцев. Ему самое место в Бесстрашии.       — Я не знаю, Кэсс, не знаю, — Тобиас устало трёт переносицу, будто на него свалилась вся тяжесть мира. Чего это он не знает?       — Чего это ты не знаешь? — недоумевающе вопрошаю я. Если он сейчас опять заведёт свою шарманку о долге перед отцом и фракцией, то я его прирежу прямо здесь и над выбором думать не нужно будет.       — Я нужен отцу, Кэсс, ты не понимаешь… Он хочет для меня лучшего, — так, несите мне нож, сейчас прольётся чья-то кровь.       — Лучшего? Мать тебя, Четыре, лучшего? — со дня нашего знакомства я никогда не называла его по имени — да, поначалу я нагло льстила и лукавила, видя, что парню нравится эта моя причуда, но со временем он действительно стал соответствовать моей первоначальной оценке. Верно говорят — как корабль назовёшь, так он и поплывет. — Да он тебя избивает, ты еле живой ходишь! — ну вот, я сказала это вслух. Он знал, что я знаю, но мы никогда, даже вскользь, не касались этой темы. Я окончательно выхожу из себя и вскакиваю на ноги, начиная мерить шагами крышу, на которой мы сидим. Закат уже не кажется таким красивым.       — Нет, уже четыре месяца не… — он осекается, — он уже четыре месяца меня не трогает, — еле слышно бубнит отречённый, как бы извиняясь за свои слова.       — Да? А что мешает ему опять начать? М-м? Давай, ответь мне на этот вопрос, гений! — я не на шутку раздражена и уже почти кричу на парня.       Тобиас, ты что, правда такой наивный маленький мальчик, верящий в бескорыстное добро от Маркуса? Думаешь, он просто взял и перестал тебя избивать? На протяжении десяти лет бил, а сейчас вдруг прекратил? Мне стало очень обидно. Видеть практически ежедневные страдания друга, хоть и тщательно скрываемые, не приносило удовольствия, но что я могла сделать? Я пыталась намекнуть на эту ситуацию родителям, но они только отмахнулись, говоря, что слухи всегда были и будут ходить и на них не стоит обращать внимания. Я даже как-то заявилась к Итонам домой, но всё, что я могла сделать — это прожигать ненавистным взглядом Маркуса и прокусывать губу до крови от ярости, потому что знала, что если скажу ему что-то, то только окажу Тобиасу медвежью услугу. Но от этого было не менее паршиво.       — Слушай, Четыре, я как никто другой понимаю, что родителей надо слушаться, но у тебя не тот случай! — ну как мне вразумить этого дурака?       — Я знаю, даже обещаю тебе, что, выбрав завтра другую фракцию, ты будешь счастлив и никто, даже Маркус, не сможет тебе в этом помешать. Слышишь, Четыре? — я будто эмоционально перегорела за эти несколько минут, и сейчас бубню слова подавленно-тихо.       Итон вдруг взрывается.       — Да откуда ты знаешь, где мне будет лучше? Сама же, живя в тёплом родительском гнёздышке, шляешься по криминальным районам, суёшься во всякие передряги и со швалью общаешься, даже не пытаясь повзрослеть, а уже даёшь другим советы о жизни? Своя-то удачно складывается? Он мой отец и я нужен ему в моей родной фракции. И перестань меня называть Четыре! У меня имя вообще-то есть! — заканчивает он свою гневную речь.       А вот сейчас было больно.       — Знаешь, ты во многом прав, Четыре, — выделяю я его кличку, — но я свою жизнь держу под каким-никаким контролем, сохраняя своё достоинство, а ты только собираешься с помощью своей веры в отца нырнуть в то дерьмо, из которого уже не будет выхода! — я полностью опустошена и немного обижена на него за этот разговор. Сгоряча люди обычно говорят то, что думают, от того и больно. Неужели он считает меня лишь навязчивой малолетней дурой? Неужели тогда в библиотеке он принял неверное решение, решив помочь мне?       — Прости меня, Кэсс. Просто ты единственная, кто может выслушать всё моё дерьмо, называемое потоком мыслей, — ого, он раньше никогда не ругался. — Даже если своё я перекладываю на других, вот как сейчас, — проговаривает парень после затяжной паузы.       Нет, всё-таки ничего не было напрасно и стоило того, чтобы хоть издалека показать парню, что он достоин другого отношения, даже если мы сейчас разойдёмся навсегда. От этих мыслей в глазах закипают слёзы. Тобиас замечает это и подходит ближе, обеспокоенно смотря на меня. Бесстрашный альтруист. Я не прощу себе, если он останется в родной фракции, тем самым загубив себе жизнь.       Мы стоим в шаге друг от друга, уставшие и вымотанные правдой, не понимающие, чем всё это может закончиться. Мне вспомнился жизненный принцип отца: хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам.       Я притягиваю Тобиаса за затылок и замираю. Мы так и стоим на крыше, в лучах вечернего заката, касаясь друг друга лбами.       — Я верю в тебя, Тобиас. Осталось тебе сделать то же самое, — я смотрю на него и оставляю лёгкий поцелуй на его губах.       Домой я иду с тяжёлым сердцем, но с надеждой, что мы расстались лишь на время, а не на всю жизнь.

***

      На следующий день я сидела вся на иголках, ожидая возвращения отца. В этом году он был одним из организаторов церемонии и наверняка видел его выбор. Несколько часов я бесцельно ходила по квартире и вздрагивала от каждого шороха. Что он выбрал? Будет ли он считаться с моим мнением? Или поверит наглой лжи Маркуса? Что, что, что мне делать?       К приходу отца я чувствовала, да и выглядела, наверняка, как овощ, выжав себя за пять часов ожидания окончательно. Но когда открылась дверь, я пулей побежала встречать новости.       Он не спешил с ответом, а я не смела издать и звука, боясь, что как с котом Шредингера: пока ничего не знаю — есть шанс на хороший исход. Отец снял верхнюю одежду, поставил чайник и, заварив чай, сел напротив меня. Секунды длились вечно, а отец сосредоточенно смотрел в одну точку, что-то обдумывая. Заметив мой умоляющий взгляд, папа всё-таки выдохнул и улыбнулся:       — Он выбрал Бесстрашие.       А я расплакалась от счастья.