На таких не женятся

      — А где наша батарейка?       Лидер проглатывает улыбку вместе с куском курицы. «Наша батарейка» — Паркер, похоже, и жильё выделять не нужно будет: если что, хлебом и солью в любой щели Бесстрашия встретят.       Эрик хмыкает.       — У неофитов начался второй этап.       Мужчины за столом загудели: кто одобрительно, кто сочувствующе. В памяти были свежи собственные тесты, выворачивающие сознание и душу наизнанку, так что в отличие от тренировок и марш-бросков, на эту тему неофитов не подкалывали.       — Надеюсь наш цветочек не засохнет на пейзаже, — с набитым ртом проговаривает Свэггер, получая одобрительные кивки товарищей.       Они ни разу не представились и не сказали Паркер свои звания — для неё это были просто мужчины, с которыми она ест за одним столом и травит сальные шутки — и общалась она с ними соответствующе, хоть подсознательно и понимала, что лидер не с уборщиками за столом обедает.       Ребятам это было только в радость: беспрекословного подчинения и лести им с головой хватало от подчинённых — здесь им просто хотелось быть обычными людьми. Теми, на кого не смотрели как на начальников с большим послужным списком и трепетным уважением во взгляде. И Паркер давала им такую возможность: она укоряла мужчин за неуважительные комментарии и легко говорила о том, что шутка не смешная, если такое случалось. Она не знала, что разговаривает с командирами штурмовых отрядов, боевой и внутренней разведки — для неё они просто были старшими бесстрашными. И для всех них это был как глоток свежего воздуха среди затхлой сырости ямы. Для Эрика тоже. Хоть он никогда себе в этом не признается.       — Она точно пройдёт, — утверждающе хмурится Пит, кивая товарищам. — А знаете почему? — он с ухмылкой смотрит на сидящих за столом, опуская вилку.       — Потому что ей западло будет проиграть, — неосознанно проговаривает Эрик, не поднимая взгляда от тарелки, и поражается своему языку, действующему бесконтрольно. Сказывается обезболивающее.       — Именно! — подтверждает Пит, победно поднимая вилку в воздух. — Так что ждём вестей и готовимся не делать резких движений — я после своего первого пейзажа от любого шороха ссался как паскуда.       — Ничего и не изменилось, — давится смешком Свэггер и мужчины заливаются громким смехом. — Тем более, наша батарейка тебя в два счёта уделает — я видел её левый хук, и знаешь, даже несмотря на её костлявость, я не хотел бы попасть под руку. А она даже не посмотрит на то, что ты без пяти минут командир, — мужчины вновь начинают гоготать и перебрасываться дружескими подколками, а Эрик снова ухмыляется.       Да, чего у Паркер не отнять, так это непосредственности — разговаривает она с каждым по заслугам, и иногда создаётся ощущение, что уважение к себе в её глазах нужно заслужить. Или же она просто взбалмошная девчонка, кто знает.       — Сколько тебе лет, кстати? — она отвлекается от тарелки с кашей и вопросительно смотрит на Энзо — статного чёрноволосого мужчину, сидящего через человека от неё. Они едят за одним столом и Паркер считает нормальным обращаться к нему на «ты», периодически кидая ироничные комментарии по поводу его четырёх ложек сахара в чае. Паркер не знает, что Энзо работает дознавателем и буквально пятнадцать минут назад сточил напильником три зуба изгою-экстремисту двумя этажами ниже. Или что после обеда ему предстоит, возможно, испробовать новую аппаратуру для пыток током — она просто спрашивает соседа по трапезе о его возрасте. Не смотрит на него с настороженностью из-за слухов, не прячет глаза — в Бесстрашии не любят дознавателей, потому что знают, как они будут разговаривать в случае провинности или непонимания. Но Паркер всё равно. Либо она не знает, что такое дознаватель.       — Я уже в том возрасте, — хмыкает Энзо, стреляя в девчонку чёрными глазами, — когда не можешь отличить — у тебя простуда, рак в терминальной стадии или обычное самочувствие и ничего такой денёк, — он улыбается пугающе, оценивая — спрячет девчонка взгляд или нет? Неинформированная она, отбитая или же правда бесстрашная?..       — То есть, чуть за тридцать?       Наверное, прелесть Паркер была в том, что она со всеми общалась на равных и в каждом видела человека. Даже сегодня ночью, когда Эрик проснулся от собственного болезненного хрипа, вызванного пробоиной в подсознании от обезболивающего, она, сквозь сон, только потянулась на кровати (успев перебраться с дивана на опочивальню лидера, ходя во сне) и просипела, переворачиваясь на другой бок не открывая глаз.       — Кошмар приснился?       — Нет, — тут же рыкнул Эрик, не понимая, как вообще оказался в такой идиотской ситуации. Но Паркер, похоже, даже не собиралась просыпаться.       — Ага, значит, ты просто проснулся среди ночи и подумал: «Офигеть, все спят, дай-ка я покричу»?.. — лидер только скрипнул зубами. — На самом деле это хорошо — кричать от кошмаров, — хриплым голосом продолжила Паркер, причмокивая, будто разговаривает сама с собой во сне, — иначе ты будешь заперт с ними наедине в подсознании, без возможности проснуться.       Эрик мысленно соглашается с девчонкой и уже хочет съязвить по поводу того, что она хорошо притворяется спящей, разглагольствуя на тему подсознательных страхов, но получает ощутимый тычок под рёбра пяткой, а затем слышит звук упавшего с кровати тела, а после и храп. Хмыкает себе под нос и засыпает до утра крепким, спокойным сном.       Утром, как обычно, его будит яркий солнечный свет, которым пропитана вся квартира: один из пунктиков, который лидер принёс с собой из Эрудиции — это любовь к свету, панорамным окнам и пространству. Поэтому открывающийся вид на сырой, утренний Чикаго доставлял ему особенное удовольствие, теша комплекс Бога.       Пройдя ежедневный ритуал получасового вставания с кровати и проверки работы суставов (множественные травмы с возрастом всё больше давали о себе знать, особенно с утра, поэтому лидер тратил достаточное количество времени каждое утро, чтобы избавиться от ноющей боли на месте когда-то потянутых мышц и сломанных костей), лидер надевает форму и оглядывается на кровать в поисках упавшего с неё ночью беспокойного тела, но плодов это не приносит: ни на кровати, ни где-нибудь рядом девчонки не видно, зато лидер отмечает отсутствие одеяла и уже хмурится, обводя взглядом всю квартиру.       Эрик заходит на кухню и, найдя взглядом тело, не сдерживается и тихо смеётся: Паркер лежит под кухонным столом, завёрнутая в пуховое одеяло как в кокон, и сопит, причмокивая во сне.       Лидер невольно давит скупую улыбку, растягивающую губы: момент настолько прекрасен в своей невинности и обречённости, что аж тошно становится. Эрик знает, что это последнее спокойное утро в её жизни: сегодня у неофитов начнутся пейзажи страха, после которых они уже не будут прежними. Все через это проходят — когда потухает огонь в глазах и лица больше никогда не выражают наивность или надежду. Это действительно ломает — встречаться со своими самыми жуткими страхами лицом к лицу, что в принципе в жизни редко бывает. А здесь их будут выворачивать наизнанку каждый день в течение двух недель, а самые стойкие в итоге, если оправятся, непременно загремят в отряды особого назначения, встречаясь со своими страхами уже в реальности.       Наверное, поэтому в Бесстрашие переходил самый малый процент неофитов по сравнению с другими фракциями: это место определённо не для каждого, этим оно и прекрасно. Те, кто прошёл инициацию и остановился на достигнутом, чаще всего работали в штабе, патруле или охране периметра. Направлений, куда можно было податься, хватало с лихвой, а вот самых примечательных и амбициозных в тихую «вели» с самого начала, после последнего этапа предлагая ту или иную должность в отрядах специального назначения.       И Паркер входит в этот список: её приметили с самого начала и на неё уже были планы, так что девчонке даже после инициации точно не видать спокойной жизни. Радует только, что она, похоже, к спокойствию и не стремится: постоянные непонятно-откуда взявшиеся синяки и ночные шатания по фракции хоть и наводят определённые подозрения, но явно подтверждают её заслуженное место в списке «На рассмотрение».       Поэтому лидер не выкидывает её из квартиры с утра пораньше, пнув берцем под рёбра, а оставляет на столешнице банку с кофе и полупустой пузырёк с мазью. Подобные проявления человечности для него явление нечастое, но сейчас он сочувствует Паркер как человеку, с высоты своего опыта зная, что она запомнит это утро надолго: последнее безмятежное утро до того, как её начнут ломать.       Потому что дикое ОФП и спарринги хоть и выматывали душу из неофитов на тренировках, это были лишь внешние препятствия. Они ещё не сталкивались со своими страхами и ужасами войны — их сознание не разрушали смерти и убийства, а нутро не выворачивали потери. И Эрик знает, что они с этим столкнутся: этот набор определённо попадёт под раздачу, если дотянет.       В Чикаго неспокойно последнее время: нападения изгоев, теракты за чертой города и взвинченное правительство. После того, как четыре года назад за стену отправилась первая экспедиция, их мир изменился: оказалось, что хоть Чикаго и был единственным городом выживших, никто не стёр с лица земли другие поселения и выжженные территории, которые населили мутировавшие звери и люди. Мир изменился и человечество вместе с ним: Бесстрашие больше не являлось местной полицией и охраной от проблемных изгоев — фракция стала регулярной армией в постоянной боевой готовности.       И Эрик не уверен, готова ли Паркер к такому: у неё, определённо, есть потенциал и стержень и за свою борьбу она готова отдать многое, но этого недостаточно — она должна быть готова отдать всё.       Однако такие вопросы не решаются на полосе препятствий и на играх по захвату флага — дальнейшая подготовка стопроцентно расставит все точки над «i» и заставит каждого неофита обнажить свою суть и показать, на что те способны.       Так что лидер бросает откинутое в суматошном сне одеяло на тельце Паркер и погружается в рабочие моменты, отвечая на сообщение в коммуникаторе и выходя из квартиры.

***

      Просыпаясь на холодном полу, несколько мгновений беззвучно глотаю панику, плотной ватой забивающую дыхательные пути, судорожно пытаясь вспомнить, где нахожусь. Когда в памяти покадрово вырисовываются события вчерашнего вечера и я обнаруживаю себя на кухне лидерской квартиры, то протяжно и облегчённо выдыхаю, но в следующую секунду подскакиваю на ноги, не заботясь о внутричерепном давлении, которое тут же отдаётся чёрными точками перед глазами.       На часах восемь утра, а в квартире густая тишина: крадучись обхожу все комнаты и прислушиваюсь к звукам, но так никого и не обнаруживаю в помещении — лидер, очевидно, встал ни свет ни заря — удивительно, учитывая его вчерашнее состояние.       На кухонном столе обнаруживаю банку с кофе и пузырёк с мазью, и только в этот момент до меня доходит, что я, очевидно, опять ходила во сне, раз проснулась под столом, завёрнутая в одеяло. Щёки мгновенно вспыхивают от стыда — уму непостижимо! Я думала, что давно избавилась от этой нелепой детской проблемы, когда от стресса или напряжения начинала ходить по ночам и нередко писала в портфель старшей сестры. Не знаю, почему делала именно это, когда лунатила, но факт оставался фактом — сестра злилась, но ничего не могла с этим поделать — я же не специально.       Но эта позорная страница моей жизни была перелистана, когда мне исполнилось семь, и я лишь пару раз просыпалась в странных местах своей комнаты после нервного срыва два года назад — радовало только, что не мочилась где попало.       Несколько раз плескаю холодной водой в лицо, чтобы избавиться от вороха ненужных мыслей, и в наслаждении прикрываю глаза, когда начинаю втирать заживляющую мазь в синие участки кожи. Мысленно благодарю лидера и проклинаю Вика, который скрепил нашу сделку тычком ботинком мне под рёбра, но решаю забыть эту ситуацию, насколько возможно — нельзя, конечно, исключать то, что бесстрашный не счёл наш договор настоящим и всё же решит сбросить меня в пропасть. Ставлю галочку напротив пункта «не оставаться одной, когда надираюсь». Или «вообще не пить до конца инициации», так вернее.       Наспех варганю себе крепкий кофе и также быстро его выпиваю, давясь горячей субстанцией: оставаться в квартире лидера дольше положенного нет ни времени, ни желания. Матерюсь сквозь зубы, когда проливаю на плиту несколько капель кофе с мелкими частицами зёрен, и стараюсь вытереть всё как можно тщательнее, чтобы вернуть пространство в изначальный вид — стерильно чистый.       Становится как-то неудобно здесь находиться, создаётся ощущение, что моё время вышло и я уже превышаю лимит доверия, находясь в квартире, поэтому в срочном порядке аккуратно складываю одеяло и плед, кладя постельное бельё на диван, и чуть не хватаю инфаркт, дёргаясь от звука входящего сообщения на стационарном коммуникаторе.       Понимаю, что то, что сейчас услышу, отнюдь не предназначено для моих ушей, но ничего не могу с собой поделать — природное любопытство берёт верх и вместо того, чтобы пулей вылететь за дверь, подальше от чужих разговоров, я замедляю шаг, неспешно двигаясь к выходу, как бы оправдывая себя: «Ну я же не специально — оно само, я просто не успела выйти».       — Как жизнь молодая, лидер? — слышится голос из коммуникатора. Странно-рычащий. Я хмыкаю в кулак — интересно, кто может так разговаривать с Эриком. — Хотел сказать… Твою мать, Бо, ты что творишь? — слышится приглушённое ругательство, будто что-то или кто-то отвлекает говорившего, но мужчина ворчит скорее с усмешкой, чем со злостью. — Ладно, поздоровайся с лидером, — хмыкает мужчина в трубку.       — Доброе утро, господин лидер, — слышится детский мальчишеский голосок, и я непроизвольно расплываюсь в улыбке, останавливаясь у двери.       — Ладно, всё, — посмеивается мужчина с неизменным рыком, — иди, помоги мамке с завтраком. Прости, — готова поклясться, что мужчина улыбается, так мягко звучит это слово из его уст, — хотел сказать, что всё готово, остались последние штрихи. Заправим «чебураторы» и я пришлю итоги. Отбой.       Поджимаю губы и вылетаю из квартиры лидера — ничего из монолога звонившего я не поняла, и ничего конкретного сказано не было, но всё равно в груди расплывается неприятное чувство, будто я узнала то, что знать не должна.       Передвигаясь по тёмным, сырым коридорам Бесстрашия, уже не чувствую давящего, гнетущего чувства, исходящего от мрачных стен, а наоборот расслабляюсь, чувствуя себя дома. Первые дни в подобных катакомбах находиться было действительно тяжело для психики: искренние и эрудиты, привыкшие к свету, просторным помещениям в стиле хай-тек и ортопедическим матрасам; дружелюбные, привыкшие к зелени, лугам и посиделкам у костра — все мы тяжело отдирали от сердца привычный образ жизни и вливались в мир мрака, препятствий и безоговорочного подчинения. А отречённые… Наверное, в плане устройства жизни им было легче всего перестроиться — их жизнь и до этого не блистала роскошью, так что им просто нужно было привыкнуть к чёрному цвету в одежде, однако в моральном плане альтруистам было сложнее всех.       В каждой фракции кроме отречения в воспитании характера ребёнка присутствует здоровая доля эгоизма: если хочешь помочь кому-то, то отдай половину имеющегося — если отдашь больше, это уже будет отклонением от психической нормы. Всех нас учили заботиться о себе, надеть кислородную маску сначала на себя, потом на ребёнка, так сказать. И оказывать посильную помощь, только если ты обеспечен сам — иначе просто не могли бы существовать лаборатории Эрудиции, заводы, медицина, производство оружия и предметов быта. И не работали бы центры психологической помощи, суды, административные и надзорные структуры, частные детективы и в принципе вся правовая структура. Также не могла развиваться промышленность, сельское хозяйство, культурная составляющая и прочее, за что отвечало Дружелюбие. И мне кажется, только благодаря тому, что остальные фракции сохраняют баланс здорового эгоизма, заботы о себе и других, Отречение может играть в свои альтруистические игры. Они могут кормить бездомных изгоев, проводить благотворительную раздачу одежды и еды, сами оставаясь без крошки: ведь если такой голодный отречённый, работая целый день в поте лица, отдавая всё больше и больше, рухнет посреди улицы без сознания, то обязательно очнётся в больнице, где его приведут в чувства эрудиты-медики и психологи-искренние.       Может я предвзято отношусь к Отречению из-за того, что знаю грязный секрет Маркуса Итона? Или потому, что единственный отречённый, которого я знала, оказался трусливым предателем? — Не знаю. По крайней мере, к трём отречённым в нашей группе я отношусь с настороженностью.       Признаться, хоть я и оценивала свои шансы достаточно здраво при переходе в Бесстрашие, принятие того факта, что теперь я солдат, который при приказе командира «Прыгай» спрашивает: «Куда?», далось мне со скрипом.       Когда тебя всю жизнь гладят по головке родители и говорят о том, какая ты потрясающая индивидуальность, а потом ты попадаешь в мир, где осознаёшь, что даже недостойна звания «пустого места», приоритеты меняются. Вместо отстаивания своей мнимой гордости и мнения, я сосредоточилась на чёткости выполнения поставленных задач. Да, может это мелочно, но пару раз я всё же жалела, что выбрала Бесстрашие. Первый раз был, когда паренёк из Эрудиции высказал своё недовольство инструктору словами: «Можно мне более достойного противника?», когда отрабатывать рукопашку его поставили с девочкой из Отречения. Арчи сначала не обратил внимание на реплику эрудита, но новое возмущение парня прервал голос лидера, зашедшего в зал. Он не стал препираться с пареньком, только спросил: «Другого партнёра для тебя нет. Ты отказываешься работать с ней?» — кивнул он на девчонку. Парень гордо вздёрнул подбородок и сказал, мол, да, она мне не подходит по габаритам и умениям. Эрик тогда только холодно улыбнулся и кивнул: «Без проблем. Свободен». А после наших недоумённых взглядов добавил: «Тебя проводят на выход из фракции».       Вот так — без лишних вопросов неофит превратился в изгоя. Тогда мы все поняли, что приказы не обсуждаются. И меня первый раз укололо внутреннее сомнение — правильно ли я поступила, выбрав фракцию Огня?       Второй раз был менее пугающим, но более позорным для меня: Арчи тогда раз пять сказал мне заткнуться, когда я болтала во время бега, но я как-то не принимала эти просьбы за серьёзный приказ, поэтому продолжала трепаться. В итоге вместо обеда я чистила сапоги для всей группы. А это, на секундочку, сорок пар тяжёлых, огромных, вонючих ботинок. Это было максимально противно, долго и унизительно, но урок я усвоила — теперь я не попадаюсь, когда нарушаю правила.       И всё же, со временем я так прикипела к постоянным пробежкам, спаррингам, к ощущению того, что я часть чего-то большего, а не единица в пространстве, что, если бы мне сказали делать выбор ещё раз, я бы не задумываясь пролила кровь над углями Бесстрашия.       Именно поэтому сегодняшний пейзаж страха и последующая подготовка вводит меня в такое нервозно-паническое состояние: теперь я не знаю, что со мной будет, если меня вышвырнут. Я слишком сильно привязалась к людям и здешнему порядку, чтобы просто так уйти. На первых неделях меня даже не пугала перспектива оказаться изгоем, если что — я даже знала, к кому пойду в случае провала. Но не теперь — сейчас, когда я втянулась в этот бешеный ритм, когда занимаю второе место в таблице переходников, я уже не смогу оставить Бесстрашие, потому что это — мой дом.       Я уже не смогу оставить вечно улыбающегося Джоша, который сыпет направо и налево сексистскими шутками; не смогу расстаться с Мэл и Барри, с которыми после тяжёлой тренировки могу общаться одними взглядами, распластавшись на матах и в силах выдавить из себя только пару нервных, уставших смешков.       Уже не смогу отпустить воспоминания о криках Арчи на меня на каждой тренировке и в принципе о его изощрённых ругательствах. О том, сколькому он нас научил, как показал, что нужно делать, чтобы преодолевать себя и свои слабости, как стал для нас наставником. Арчи такой человек, который хоть и орёт на нас громче всех, но по нему сразу видно, что он добряк. В отличие от лидера, который с холодной улыбкой и непроницаемым лицом может лишить неофита места во фракции.       Об Эрике можно вообще ничего не говорить — репутация лидера опережает его самого на несколько шагов и наводит шороху даже без его присутствия. Немного странно осознавать, что такую живую легенду Бесстрашия вчера вечером я видела с другой стороны — видела раненого бойца, сохраняющего здравый ум даже в такой пугающей ситуации, как отнимающиеся ноги и соплячка-неофитка вместо медика для помощи. Самой до сих пор не верится, что я справилась, что смогла помочь и, что ещё более удивительно — лидер не выпер меня из фракции за криворукость. Знаю, что стою у него костью в горле уже больше двух недель, как раз с того самого дня, как упала в голодный обморок, и уверена, Эрик в мыслях меня уже распял и выпотрошил, поэтому стараюсь не создавать проблем. Не знаю, правда, насколько это хорошо получается.       С первого дня в Бесстрашии мне было чрезвычайно трудно привыкнуть к армейской иерархии и тому, что обычная болтовня ни о чём может быть сочтена как неуважение к старшим, поэтому частенько ловила на себе недоумённые взгляды офицеров, когда, казалось бы, проявляла такт и дружелюбное отношение.       Я не видела ничего плохого в том, чтобы поддержать дружескую, ничего не значащую беседу за обедом: может так сказывается воспитание в Искренности, где нет ничего зазорного в том, чтобы влезть в чужой разговор и начать дискутировать, а может у меня и правда язык без костей, но факт оставался фактом — бесстрашные за столом смотрели на меня с неким непониманием и насмешкой во взгляде, но ничего не говорили против — их будто забавляла моя манера общения, хотя я, честно, не понимала чем. Со временем мужчины перестали себя одёргивать, если речь заходила о личных моментах, думая, очевидно, что такая соплячка как я ничего в этом не понимает.       — Мужики, я, правда, считаю, что бесстрашные женщины самые потрясающие, но я скоро двинусь, — с чувством проговаривает Чак, отодвигая пустую тарелку супа, обращаясь сразу ко всем.       Я облокачиваюсь на стол, подпирая щёку кулаком, чтобы лучше видеть говорящего, и тут же дёргаюсь от жёсткого лидерского хлопка по позвоночнику.       — Выпрямись, — шикает Эрик, даже не смотря в мою сторону, и я недовольно морщусь, поджимая губы от болезненных ощущений в спине, всё же садясь прямо. Конечно, статной осанке лидера можно позавидовать, и я хотела бы иметь такую же, но такими темпами я заработаю себе только нервный тик, вытягиваясь по струнке каждый раз, как услышу поблизости тяжёлые шаги, хоть немного похожие на лидерские.       Эрику вообще плевать на мой комфорт — он сосредоточен на хрустящей куриной ножке и в пол уха слушает Чака. Я по-тихому закатываю глаза, но бухтеть не решаюсь, только пассивно-обиженно абстрагируюсь от пространства, вяло помешивая чайный пакетик в чашке.       — Она именно этим и снесла мне крышу в своё время — силой и неудержимостью, — продолжает почти жаловаться Чак, — но теперь заставляет меня по очереди мыть посуду, представляете? Это ущемляет моё мужское достоинство! — шуточно-патетично причитает мужчина, вскидывая ложку вверх.       — Так в чём проблема? — отвлечённо удивляюсь я. — Мой посуду руками.       На мгновение за столом повисает такая неожиданная тишина, что я вскидываю голову посмотреть, что заставило бесстрашных перестать греметь столовыми приборами. Ловлю на себе нечитаемые взгляды, а затем мужчины разражаются диким смехом, переходящим в громкий ржач. Мне немного неловко, потому что мои мысли были заняты совершенно другим, и я даже не пыталась вложить в свою реплику долю юмора, от этого смущённо поджимаю губы, стараясь понять, что так насмешило бесстрашных.       Позже мужчины стали меньше обращать внимания на мои тявканья между фразами, потому что на полноценные реплики я не была способна: за обедом всё ещё усердно считала калории, изредка отвлекаясь на разговоры за столом, поэтому частенько была не в теме. Однако когда и участвовала в разговоре, делала это как могла, к чему бесстрашные уже привыкли за две недели и воспринимали как само собой разумеющееся.       Плюс ко всему, когда я ела при людях, то постоянно отчасти нервничала, от этого могла только выплёскивать неловкость с помощью глупых реплик и полу-шуток из-за того, что мой мозг отказывался трезво мыслить из-за нервозности.       Самым шумным за столом всегда был Свэггер, мужчина лет двадцати семи, с короткой стрижкой и зелёными глазами. Он обладал постоянным будто бы хитрым прищуром и был центром почти каждого спора, очень экспрессивно ведя беседу. Поэтому я была чрезвычайно удивлена, когда узнала, что бесстрашный работает снайпером, которым чаще присущи холодность и сосредоточенность. Но это явление только подтвердило то, что о фракции Огня я знаю мало: ничто не мешало Свэггеру быть балагуром в увольнении и «Мистером смерть» на заданиях. Но я пока знала только одну его сторону весельчака — со снайпером Свэггером мне ещё предстояло встретиться, так что пока я пожинала плоды незнания. В моём случае оно действительно в некотором роде освобождало от ответственности.       Мужчина доедает последнюю ложку шоколадного торта и подвигает к себе ближе тарелку со вторым куском. Он кидает в мою сторону хитрый взгляд, на что я отвечаю только картинным закатыванием глаз: он частенько дразнит меня тем, что пытается подкормить сверх меры — его, видите ли, смешит, когда я шугаюсь жирного куска свинины или торта, перемазанного заварным кремом. Патетично отворачиваюсь от мужчины под глухие смешки сидящих за столом.       Такие немые сценки между нами со Свэггером бесстрашные наблюдают постоянно — это стало какой-то небольшой традицией: при каждом приёме пищи мужчина, как какая-то старая бабка, тыкает мне в лицо едой и все дружно смеются, когда я пытаюсь увернуться от протянутой ложки каши, словно малый ребёнок. Лидер такие выпады благосклонно игнорирует, давая мне возможность разобраться во всем самой, и только еле заметно ухмыляется, видя то, как в такие издевательства над бедным неофитом вовлечены все присутствующие. Спасибо, конечно, за доверие, господин лидер, но я бы не отказалась от злого командирского прикрикивания на бесстрашных в качестве личного щита.       — Ну сколько ещё раз я должен извиниться?! — всплёскивает руками мужчина, тряся головой, будто совсем не знает, что сделать ещё. Допрыгался, а ещё взрослым бесстрашным называется — во время очередных поползновений в мою сторону Свэггер не удержал в руках ложку и уронил мне на джинсы пять миллиграмм чистейшего куриного жира, на что я незамедлительно обиделась. Понятное дело, не с диким раздражением и желанием мести, но всё же от смешков нескольких мужчин сразу мне действительно стало по-человечески обидно.       Хлопаю по столу ладонью, от чего лежащая рядом вилка подпрыгивает, лязгая о железный стол.       — Хотя бы раз! — по-Шекспировски возведя руку в воздух, возмущаюсь я.       Мужчина смотрит на меня сосредоточенно, мы воюем взглядами долгие тридцать секунд, пока он не растягивает губы в улыбке.       — Нет.       Мне остаётся только картинно фыркнуть и плюхнуться на своё место, а затем вытерпеть от того же Свэггера отеческую трёпку по голове. Надеюсь, руки у него чистые.       Такие моменты я совершенно не любила: начинающий подкатывать к горлу гнев мешал дальше наслаждаться жизнью. Я категорически не переваривала, когда со мной обращались недостойно. Ещё могла стерпеть, когда это было в шутку, но когда кто-то хоть на секунду мог подумать, что он в каком-либо отношении лучше меня, мне просто срывало крышу. Не могу сказать, с чего конкретно это началось: может, с нападения на сестру, когда я ничего не смогла сделать, может позже, когда один трусливый бесстрашный предал меня и заставил чувствовать себя никчёмной, а может, это чувство было со мной всегда. Но я определённо на дух не переносила чувство беспомощности и старалась избегать его любыми доступными способами — со вторым местом в рейтинге мне это прекрасно удавалось, но именно в этот момент я осознала, что даже самое большое количество очков на инициации меня не спасёт от нападок остального мира, так что поставила галочку напротив пункта «найти выход из ситуации».       Свэггер продолжает дальше рассказывать какую-то очередную свою историю, но я уже настолько себя накрутила, сидя, уткнувшись взглядом в чай, что мою обиду на мужчину можно сравнить разве что с кровной местью за смерть брата.       — Однажды я снял проститутку…       — И она больше не висела, — нагло вставляю свои «пять копеек» в разговор и картинно отворачиваюсь, чтобы мужчина понял, что вёл себя нехорошо. Знаю, что веду себя очень мелочно, и, может, мне в пору было бы влепить несколько нарядов за нарушение субординации, но атмосфера за столом вполне располагает к такому роду посиделок, так что я всё же чувствую ситуацию и не выхожу за берега.       Свэггер пускает смешок в кулак, как ещё несколько бесстрашных, и складывает руки на столе, стараясь заглянуть мне в глаза.       — Птичка, ну ты чего, обиделась, что-ли? — мягко произносит он и улыбается так тепло, что я изо всех сил держу себя в руках и недовольно фыркаю.       Лидер наблюдает за всем краем глаза и никак не комментирует: за обедом он вообще относится к моей персоне удивительно терпимо, чего не скажешь о тренировках. Со Свэггером Эрик общался не больше остальных, но последнее время у них было много общих дел, насколько я вообще могу судить — мужчины постоянно передавали друг другу какие-то папки с бумагами и вскользь переговаривались.       — Да ладно, не дуйся ты, — продолжает уламывать меня простить его мужчина, — я же не специально, — хмыкает он.       А я не подаю признаков того, что слышу бесстрашного — хоть и так нелепо, но отстаиваю свою гордость, раз из-за стола выйти права не имею       — Ну хочешь, я тебя на полигон свожу, — цепляется за последнюю соломинку Свэггер, а я перестаю дышать. Мужчина это, очевидно, замечает, потому что я вижу, как бесстрашный расплывается в довольной улыбке, продолжая выбивать своим заманчивым предложением почву из-под ног, на которых стоит моя оборона. — Дам тебе сделать пару выстрелов на снайперском поле, что скажешь? — сладко льёт мне в уши свои речи мужчина, а я всё не могу решиться отмереть из своей позы снежной королевы — вот так просто сдаться? — Ну, если не хочешь, — пожимает плечами он, будто бы разочарованно хмыкая себе под нос, — я могу предложить это кому-нибудь другому… Говорят, парень в вашей группе — Блейк, кажется, хочет попробовать себя в…       — Нет-нет! Я хочу! — не выдерживаю и хватаю бесстрашного за руки. — Это минимум, что ты можешь сделать за свою провинность, — добавляю я уже более сдержанно, ведь не хочу терять остатки собственного достоинства.       Но никого это, похоже, не волнует, потому что мужчины смеются, видя то, как я храбрюсь, и только один остаётся серьёзным: Эрик пронизывает Свэггера недовольным взглядом, но тот в свою очередь машет рукой лидеру, мол, забей, ничего страшного. По крайней мере, я смогла интерпретировать эту войну взглядами именно так.       Не обращаю на это внимание, сосредоточившись на словах мужчины — это же потрясающая возможность! Пройти полигон ещё до конца инициации, причём с настоящей снайперской винтовкой! Я, считай, своими капризами и любовью бесстрашного к дебильным шуткам выиграла себе золотой билет.       Хоть нашу десятинедельную инициацию у меня язык не повернётся назвать хоть отчасти лёгкой, но всё же мы тренировались по упрощённой программе, не притрагиваясь к специфическим видам оружия или разучиванию тактик боя со смертельным исходом, потому что эти знания мы могли получить только поступив в отряды специального назначения и то, в зависимости от направления. Стандартная подготовка давала бесстрашным возможность защитить себя и того, кто рядом, потому что такой минимум необходим для патрулирования стены, улиц и других профессий в штабе, но не для спецов. Все разведчики, пехотинцы, снайперы, лидеры, в конце-концов, проходят дополнительные этапы подготовки, длящиеся от полугода до двух лет. И я планирую попасть в один из таких отрядов, так что набраться опыта ещё до окончания моих десяти недель будет очень кстати.       — Перед днём «Воинской славы», в шесть, у восточного КПП, — подмигивает мне Свэггер и выходит из-за стола.       Улыбаюсь недавним воспоминаниям и чувствую, как в груди расползается приятное тепло ожидания: до праздника «Воинской славы», в который будет втянуто всё Бесстрашие, осталось всего пять дней, и я считаю буквально минуты до того, как смогу пострелять из настоящей снайперской винтовки. Конечно, даже не надеюсь на то, что всё получится с первого раза: надо мной, скорее всего, от души посмеются все присутствующие на полигоне, но сейчас мне плевать — каждый раз, как думаю об этом удачном шансе, на душе становится теплее. Это предстоящее событие даже скрашивает мандраж перед пейзажем страха.       На последнем перекрёстке коридоров поворачиваю налево и выхожу в светлый холл, где перед двумя дверьми в торце помещения на железных скамейках сидят все наши. Киваю тем, с кем особо не общаюсь, и плюхаюсь на скамью рядом с Мэл и Барри: девушка тут же подскакивает на месте, поднимая голову с плеча парня — очевидно, я выдернула её из сладкой дрёмы грохотом костей о сталь.       — О, мать, ты жива! — всплёскивает руками брюнетка и заключает меня в крепких объятиях, а я выпучиваю глаза от сильного давления, наблюдая за смеющимся над такой картиной Барри.       — С такими темпами это ненадолго, — причитаю я и наконец отцепляю от себя руки подруги. Она закатывает глаза и улыбается, а парень протягивает мне кулак, который я отбиваю в знак приветствия. — Вот видишь, как лаконично, — шуточно укоряю я брюнетку, назидательно тряся в воздухе указательным пальцем. Мэл фыркает.       — Я больше не в Эрудиции, чтобы соблюдать все эти правила этикета и личного пространства, — парирует она, — и ты, кстати, тоже.       Я кривлю ей в ответ смешную рожицу, и нашу мини войнушку прерывает Барри, услужливо вклиниваясь в беседу.       — Просто снимите себе номер, бесстрашные, — подтрунивает он и мы с Мэл одновременно пихаем его в бок так, что парень почти падает со скамьи.       — А если серьёзно, где ты была? — отойдя от нашей возни с утра пораньше, интересуется Мэл, вопросительно выгибая бровь.       Я в который раз невольно засматриваюсь на подругу. Мэл действительно красивая девушка, и редко, но умело этим пользуется. У неё чёрные брови-дуги, маленький аккуратный нос и распахнутый, ясный взгляд ярко-синих глаз. Мне всегда нравились люди с голубыми или синими глазами — может от того, что у самой меня скучные карие, не знаю, но арктические радужки меня всегда гипнотизировали не хуже магического хрустального шара. Отмахиваюсь от вопроса брюнетки.       — Я проснулась в промышленной подсобке возле столовой, — вру я и недорого за это беру, — а как оказалась там — история умалчивает.       Мэл с Барри прыскают со смеху, без сомнений веря в мои россказни, потому что вчерашняя вечеринка прошла на славу и не одна я проснулась не в своей постели. Кстати, насчёт этого — мне кажется, или эти двое стали себя как-то по-другому вести?       — А где остальные? — вдруг опоминаюсь, прерывая наше бурное обсуждение вчерашнего вечера: половины группы нет на месте — в холле сидит человек двадцать пять, вместо сорока. Мэл мгновенно тушуется и опускает взгляд, отвечая мне с тихим сожалением.       — Для них инициация закончилась. После игры вчера объявили.       Вдруг становится очень стыдно: я вчера была так увлечена празднованием победы и обсуждением эмоций после игры, что даже не заметила, как треть группы планомерно вышвырнули из фракции перед началом второго этапа.       Окидываю оставшихся быстрым взглядом и, когда встречаюсь глазами с помятым Мёрфи, почему-то облегчённо выдыхаю. Я особо ни с кем не была в тёплых отношениях, и даже с Мёрфи собачилась больше, чем разговаривала с теми, с кем более менее хорошо общалась, наверное поэтому наличие перед вторым этапом заклятого недо-врага дало мне большее чувство стабильности, чем присутствие двадцати приятелей.       Из тех, с кем я общалась больше, чем с другими, ушли долговязый Марти и блондинка — Ханна. Не то, чтобы удивительно: я помню, как Ханна всхлипывала в душевой по вечерам, и как постепенно потухал огонь в глазах Марти, с каждым новым днём инициации заполняясь пустотой. Но всё же неприятный укол в сердце захолодил внутренности. Не знаю, радоваться или бояться: если я даже не заметила отсева после первого этапа — я слишком хороша или слишком беспечна?       — Даже не знаю, на что надеяться: что этот день будет в жизни самым кошмарным или что худшее ещё впереди? — пытаюсь выдавить из себя подобие шутки, и Мэл с Барри слабо улыбаются.       — Сейчас тебе дадут ответ на вопрос, — хмыкает подруга, кивая на открывающуюся дверь, откуда показывается Арчи.       Надо же, только вчера вроде у его жены были роды, а сегодня он уже возится с нами. Хотя мужчина выглядит в меру потрёпанным и уставшим, но все мы определённо точно знаем, что даже при дикой усталости наш инструктор способен облить нас трёхэтажными матами.       Приосаниваюсь, стараясь максимально мобилизоваться для задания. Нам ничего не говорили о втором этапе, а бесстрашные изо всех сил умалчивали информацию, так что о пейзаже страха мы знали только урывки сплетен и слухов. Как минимум то, что нам предстоит встретиться со своими самыми страшными кошмарами.       Признаться, меня это нервирует. В своей жизни я никогда особо и не испытывала страх: адреналин — да, когда ползала по заброшенным высоткам; ненависть — определённо, когда долбаный Четыре сломал мою веру в людей; вину — тоннами, когда вместо того, чтобы проводить сестру, я пошла на вечеринку и на утро узнала о её изнасиловании; гнев — постоянно, потому что это единственное, что меня толкает вперёд, когда хочется сдаться. Но не страх.       Когда Арчи начинает говорить о втором этапе, дверь открывается ещё раз и к нему присоединяется ещё один человек, как раз в тот момент, когда я поднимаю на мужчин глаза, отрываясь от созерцания плитки пола.       Что ж, могу поспорить на своё правое ухо, что фортуна припасла для меня лично мешочек хуйцов, потому что всё шло слишком гладко — тестировать меня будет тот, кто ответственен за гнев и ненависть в моём сердце.       Может это резко открывшийся дар ясновидения — не знаю, но я точно чувствую, что если мой тест будет проводить Четыре, то из маленькой каморки лаборатории выйдет только один из нас.