На таких не женятся

      Жизнь — это магазин «все по доллару», а у меня в этой истории всегда девяносто девять центов. Долга.       Топографическим кретинизмом я никогда не страдала, однако сейчас начинаю в этом сомневаться: спустя полчаса и весь пройденный маршрут, я стою перед домом, перевожу взгляд с бумажки на стену и пытаюсь понять — это «семерка» или «единица»?       Здесь, в Прайде, номера домов рисуются прямо на стенах — очевидно, экономят на табличках, но все же, как выясняется, это не самый практичный вариант.       Я сделала все, как сказал Эрик: прошла по главной улице до моста и свернула в третьем переулке, однако, самого адреса теперь не вижу. Чувствую себя последней кретинкой, когда понимаю, что желательно вернуться обратно на главную улицу, но жутко не хочу проходить снова мимо компании подростков, сидящих на ступеньках парадной предыдущего дома.       Зло сплевываю на землю, чертыхаюсь себе под нос и тяжело вздыхаю — ладно, мы не такие уж и гордые, можно просто спросить дорогу. Надеюсь, не засмеют.       После мыслей о собственной тупости я вдруг понимаю, что не должна себя так вести и чувствовать раздражение: Эрик сказал — должен быть ясный ум. Я нацепляю на лицо доброжелательную улыбку и спокойно дышу — у меня важное дело, я больше не в школе и не на инициации, по крайней мере, сейчас. Становится действительно спокойнее, и я уже без всякого раздражения возвращаюсь назад, подходя к подросткам.       На ступеньках сидят два парня и две девчонки — всем лет по тринадцать. Они весело болтают, пьют что-то вроде пива или бражки, в завернутых в плотные пакеты бутылках, и курят. Эх, молодость.       — Привет, ребята. Не поможете мне найти адрес? Я, кажется, заплутала чуток. — нервно хмыкаю от того, что разговариваю с детьми, как старая кошелка. «Заплутала»? «Чуток»? Серьезно, Паркер?       Подростки замолкают, прерывая разговор, и с интересом начинают меня рассматривать. Поразительно, как разница всего-то лет в пять-шесть теперь кажется такой разительной. Я в их возрасте тоже уже ходила по вечеринкам и делала попытки купить спиртное по поддельным документам. Удивительно, но у меня получалось — в то время я еще не думала о весе и еде, как сейчас, поэтому ела все, что хотела, и выглядела даже старше своего возраста. О, да, мне в любой компании были рады из-за этого.       Но про этих ребят, сидящих сейчас передо мной, я все же не могу сказать никак иначе как «дети». Парни смотрят на меня оценивающе, растягивая покрытые сверху смешным подростковым пушком губы в улыбке, а девчонки смотрят со смехом в глазах. Хотя та, что подстрижена под мальчика, смотрит, вроде бы, с интересом.       — Из Бесстрашия, да? — неприятно усмехается долговязый мальчишка. — Интересно, кому такую цыпочку заказали, — обращается он уже к друзьям, строя из себя короля положения. Меня пробивает на смех, но я себя сдерживаю. Ты как со взрослой тётей разговариваешь, пацан?       — Сигаретку будешь? — хочу было согласиться, чтобы расслабиться, но вспоминаю слова Лидера о съеденной пачке и отрицательно качаю головой.       — И куда тебе надо, цыпа? — высокомерно смотрит на меня парень и я качаю головой, поражаясь тому, сколько в нем необоснованной наглости и дерзости. Я могла бы ответить мальчишке колкостью или унизить, но я здесь не за этим. Мне просто смешно.       — К парням Бланко, на Форест-стрит. Знаете, где это? — оглядываю я снисходительным взглядом ребят, пряча эмоции за искренней заинтересованностью.       С лиц подростков мгновенно пропадают улыбки, и они смотрят на меня с растерянностью и опаской. Главный заводила окидывает меня настороженным взглядом и смотрит на сумку в моих руках, когда в его глазах я замечаю осознание — с людьми, которые носят Бланко пухлые черные сумки, очевидно, лучше не шутить. Я давлю победную усмешку.       В противовес прекратившихся подколок от долговязого парня и опасливых взглядов остальных, девчонка с короткой стрижкой ярко улыбается, подскакивая со своего места, и подходит ко мне, от странной радости чуть не подпрыгивая на месте.       — Я провожу, — весело улыбается она, смотря на меня с диким интересом, и жестко прерывает не начавшуюся реплику задиры-мальчишки.       — Ма…       — Заткнись. Дэрил, — раздраженно цедит она, кидая предупреждающий взгляд на парня.       — Сам ты малявка, так что отвали. И вообще, тебе уроки делать не пора? — язвительно усмехается девчонка и обращается уже ко мне, уводя от своей компании, которые так и смотрят нам вслед с растерянностью.       — Я знаю, где это. Пойдем. — улыбается брюнетка.       — Я Тея, — протягивает она мне руку и я улыбаюсь в ответ.       — Кэсс.       У девчушки серые миндалевидные глаза на пол лица и стриженные под мальчика темные волосы — смотрится очень мило, особенно с ее правильными чертами лица и длинной шеей. Я такие прически себе никогда делать не позволяла, с моими-то щеками. Знаю, что сейчас их там уже давно нет, но все равно как можно чаще распускаю волосы, чтобы закрыть «ой-какие-милые-щечки-прямо-как-у-ребенка-не-комплексуй-это-признак-молодости». А у Теи даже скулы проглядывают — красивая.       — Первый раз у нас? — заглядывает мне в лицо брюнетка, заинтересованно разглядывая что-то в моих глазах. Да что в них все ищут-то? Кроме крутящихся в голове шуток или растерянности там никто никогда ничего увидеть не сможет. Ладно, Лидер — он сканирует и изучает взглядом всех, но Тея-то что хочет там найти?       — Да, — просто улыбаюсь и пожимаю плечами, поудобнее перехватываю сумку.       В девчонке столько детской непосредственности, что аж глаза слепит.       — О! — радостно восклицает Тея, стреляя своими серыми глазами, — тебе у нас понравится. У нас есть бассейн, а еще заброшенный замок в той стороне, — как колокольчик щебечет девчонка, а я цепляюсь за знакомые слова.       — Заброшенный? Любишь заброшки? — легко пихаю я девчонку в плечо и та оборачивается, смотря на меня пораженно, очевидно, от смешинок в тоне моего голоса.       — Ты тоже?! — удивленно восклицает Тея, от чего у меня непроизвольная улыбка на губах расплывается. Знаю, не стоит откровенничать с первыми встречными, но болтаем мы сейчас о таких незначительных вещах, и выглядит она всего на тринадцать, так что вряд и это вылезет мне боком. К тому же, Тея мне нравится.       — Спрашиваешь, — залихватски отмахиваюсь я, будто являюсь королевой в этом вопросе.       — В Чикаго, наверное, не осталось неисследованных мной территорий, — хвастливо вздергиваю я подбородок и посмеиваюсь, смотря на то, как девчонка слушает меня с вниманием и восторгом.       — А однажды я вообще… знаешь такие доски на верхних перекрытиях, которые выглядят прочно, но встанешь не туда, и они как катапульта тебя пульнут? — с вопросом смотрю на Тею и вижу в ее глазах понимание.       — Конечно! — посмеивается она. — Мы их называем «приятной неожиданностью», — гордо хмыкает девчонка, а я заливаюсь смехом.       — Ну, моя неожиданность не была такой приятной, — со смехом и болью вспоминаю тот случай.       — Меня такая неожиданность выкинула из окна второго этажа. Благо, на гору какого-то щебня или угля, так что кроме сотряса даже переломов не было.       О, вот оно признание молодого поколения: Тея смотрит на меня с таким восторгом и почти восхищением, что я невольно улыбаюсь. Если я стану чьим-то кумиром из-за детского хобби, будет действительно смешно.       Исследование заброшек — единственное, кажется, в чем я действительно считала себя почти лучшей. Нужно было знать, насколько этажей в каком здании безопасно подняться и где искать все эти классные довоенные штуковины, чудом сохранившиеся в заброшенных зданиях.       Занятие, на самом деле, было весьма опасным, хоть понимаю я это только сейчас. Юношеский максимализм и жажда приключений, пусть я и специально нарывалась на них, правили тогда балом и моими мозгами. Не знаю, чего мне не хватало в Искренности при нормальных родителях, обеспеченной жизни и беззаботности, ведь случай с Лен произошел намного позже, но факт остается фактом — я испытывала нервы и судьбу на прочность в любой удобный момент. Представляю, как за меня переживали родители, но понять это могу лишь сейчас, взглянув на ситуацию со стороны.       Интереснее всего, конечно, было проникать на охраняемые объекты и не попасться: воровкой я не была, максимум брала что-то на память, так что относительно этого совесть была чиста. Я знала, что даже если мне и влепят за «проникновение», то только административное наказание в виде штрафа или общественных работ. Тормозов у меня тогда не было.       Я находила старые книги, фотоальбомы с выцветшими карточками, рисованные портреты, украшения, даже пленочные фильмы и допотопные диски! Кажется, что после родителей и сестры покидать мне было сложнее всего мой чемодан под кроватью со всяким найденным барахлом, когда я шла на церемонию выбора. Я знала, что не вернусь.       — А кем ты работаешь в Бесстрашии? — вырывает меня из мыслей Тея и я саркастично усмехаюсь.       — Иногда кажется, что мешком для битья, — отшучиваюсь я, и Тея смеется. Хотя, как известно — в шутке всегда есть доля шутки — не до конца прошедшие синяки на руках и позвоночнике, доставшиеся в подарок от Виктора, побаливают до сих пор.       — То тут, то там, на самом деле, — пожимаю плечами я.       — Считай, на побегушках. — Тея задумчиво кивает, и я невольно засматриваюсь на девчонку — действительно красивая. Ладная, уже почти не детская фигурка, острые плечи, тонкие губы и курносый носик. Как говорила моя бабушка — еще пару лет и отбоя от женихов не будет. Хмыкаю про себя — все же светит мне, похоже, только сумка с героином. Хотя, тут как посмотреть — смотря что полезнее.       — Кстати, — вдруг вспоминаю я, — не расскажешь мне кое о чем, если знаешь? — мягко интересуюсь я, опять замечая на себе внимательный взгляд девчонки.       — Конечно! — с готовностью улыбается Тея. — Ты извини, что я так тебя разглядываю, просто к нам не часто заезжают… молодые. — неловко посмеивается девчонка, но я отмахиваюсь и улыбаюсь.       — О, да ничего. Я сама, когда в Искренности жила, до всех переходников докапывалась, расспрашивая о жизни в других фракциях. — Прыскаю со смеха в кулак, вспоминая, как доставала ребят с этим.       — Хотя, технически, Прайд — это же Бесстрашие, — пожимаю плечами я и вижу, как мгновенно меняется настроение голубоглазки.       — Технически, — глухим эхом повторяет Тея и мажет по мне нечитаемым взглядом, поджимая губы.       — Так о чем ты хотела спросить? — оживляется она, и я решаю оставить неловкость от предыдущей реплики.       — О пальцах, — уверенно заявляю я, — услышала в разговоре. Это еще как-то с уважением связано было. Подумала, это что-то вроде местной байки или типа того, — хмыкаю, когда вижу почти гордую улыбку девчонки.       — О, да! — довольно восклицает Тея. — Ты говоришь о «естественном отборе», здесь все про это знают, — кивает голубоглазка с удовольствием рассказывая мне об этом странном явлении.       — Когда Бесстрашие присылает к нам командиров на обучение, — о, меня чертовски умиляет это постоянное «к нам» и «у нас» — видно, что девчонка родилась и выросла здесь, полностью отождествляя себя с Прайдом, — на своеобразное повышение квалификации, те после подготовки выходят с ними на задания или просто отправляют самостоятельный отряд. Знаешь, за границей Чикагских территорий сейчас много горячих точек — делят территории, плодородные земли и ресурсы, вроде нефти, воды и плодородной почвы, так что Бесстрашные и остальные уже давно перестали быть просто защитниками и полицией, — как-то зло усмехается девчонка, уйдя в лирические размышления, но я ее не останавливаю — знаю, что человек может рассказать гораздо больше, если просто дать ему выговориться.       — Я хочу, когда пройду инициацию, уйти в разведку и посмотреть на жизнь там, — последнее слово Тея произносит со смешным романтичным придыханием, но я изо всех сдерживаю улыбку, не желая обидеть девчонку.       — Теперь уже известно, что есть и другие выжившие города, не только Чикаго. Так, о чем это я? Да, так вот. Если в течении года погибает солдат из отряда, который обучал командир, ему отрезают палец. — я давлюсь воздухом на последних словах, а Тея довольно кивает и посмеивается, видя мое легкое замешательство.       — Да, одна смерть — один палец. Это и называется «естественный отбор» — из Прайда выходят только лучшие.       Шокировано моргаю, но удивления больше не показываю. Так вот что значили слова Эрика «потому что у меня есть это» — он показал мне все десять пальцев на руках. Поразительно. Значит, из отряда, который он обучал, за целый год работы в горячих точках не погиб ни один человек — это действительно заслуживает уважения и того восхищения в глазах, с которым местные сворачивали шеи, провожая Лидера взглядом. Что ж, теперь я с уверенностью могу сказать, что меньше буду трястись за свою шкуру — обучаюсь ведь у самой легенды Прайда.       — Впечатляет, — только качаю головой и улыбаюсь, видя светящееся гордостью лицо Теи.       — А то, — усмехается девчонка. Мы идем от силы минуты три, а я уже столько успела узнать — Тея говорит очень бегло и по делу, сразу видно некое воспитание, отдающее душком такого места, как Прайд.       — Могу поспорить, маникюрные салоны здесь не в чести, — хмыкаю я и Тея заливается громким смехом, стукая меня в плечо.       — О, ты права, — улыбается голубоглазка, — это было бы совершенно не прибыльно здесь, — посмеивается она, а я только киваю. Удивительно, но в противовес восстановления заводов и обычной жизни после разрушительной войны, в Чикаго за последнее время открылось достаточно салонов по уходу за внешностью. Конечно, посетителями были в основном члены Искренности и Эрудиции, но иногда на огонек заходили и Дружелюбные — у Бесстрашных были свои тату салоны и прочие заведения, из-за их специфического вкуса, а отреченным это было запрещено и не нужно.       — Я хочу, на самом деле, скоро в Бесстрашие смотаться, а может и вообще в Центр. — беззаботно болтает Тея и я опять улыбаюсь — это здорово, что она такая открытая и искренняя: такие качества важно иметь в детстве, чтобы потом слепить из себя полноценную личность, а не бояться каждого шороха и закрываться от нового.       — Нос проколю, может быть. Или вообще дождусь шестнадцатилетия и подправлю его немного, а то он сильно курносый, — недовольно морщится девчонка, а я кидаю на нее шокированный взгляд.       — Тея, о чем ты? У тебя хороший носик! — удивленно восклицаю я, но девчонка неприязненно ведет плечами, смотря на меня с недовольством.       — Тебе легко говорить — ты красивая, — фыркает она, а я захожусь нервным смехом.       — Я накрашенная, Тея — это разные вещи, — улыбаюсь я, но вижу, что девчонка мне не верит. Останавливаюсь и хватаю девчонку за предплечья, поворачивая к себе, и заглядываю ей в глаза.       — Тея, послушай меня. Ты красивая. Я когда увидела тебя, захотела обратно родиться, потому что просто неприлично таких красивых людей, как ты, на свет выпускать. — У меня внутри поднимается волна праведного возмущения: вряд ли она сама до такого додумалась — «подружка» как-нибудь сказала или тот придурок Дэрил, а девчонка теперь изменить себя хочет. Мне, на самом деле, условно «повезло», что я создала себе проблемы с питанием уже во взрослом возрасте, а не в подростковом, как некоторые девочки — у меня хотя бы было нормальное детство и юность, и мне совершенно не хочется, чтобы Тея окуналась в этот кошмар самоненависти из-за чьих-то неосторожных слов. Хоть я и знаю ее от силы минут пять, она мне понравилась, как веселый и открытый человек — я хочу ей помочь, насколько смогу.       — Это действительно правда, и ты должна это знать, даже если поверишь в это позже. Никто, слышишь, никто, даже самый уважаемый для тебя человек не должен пошатнуть твою гордость, уверенность в себе или своих силах. Я знаю, это есть даже здесь или в Бесстрашии, хотя, наверное, даже больше, чем где-то: тебя будут сравнивать с другими или пытаться поставить на вторые роли, упоминая твои недостатки. И даже если они есть, ты должна знать, что они твои и ничьи больше — это только твое дело.       У меня, поверь, были моменты, когда я делала то, что не хотела, просто потому, что казалось, что кто-то другой лучше меня и может мне указывать. А с тобой это будет особенно часто, если уже не происходит, потому что ты чертовски красивая, — я вкладываю в слова весь свой гнев на неисправимые ситуации и знание того, что если бы мне кто-то сказал подобное, многое в моей жизни пошло по-другому. На последней фразе вижу узнавание в глазах девчонки и мне становится от этого тошно.       — Тея, на тебя будут давить и принижать твое чувство собственного достоинства, просто для того, чтобы тебя заполучить. Этот мир, к сожалению, неоднозначен и здесь нельзя все решить кулаками, хотя так было бы проще. В тебе будут ломать невидимые вещи, те, которые дают тебе опору в жизни, то, от чего зависит твое самоощущение, а начнут они с чертовых фраз про слишком курносый нос. Они слабаки. Они не могут стать лучше других за счет собственных усилий, поэтому они будут унижать сильных, таких, как ты, Тея, чтобы потом иметь власть над тобой. Не поддавайся. Запомни это, черт возьми: ты в любом случае, при любых обстоятельствах достойна любви и хороших людей рядом, которые будут с тобой хорошо обращаться и будут поддерживать любые твои начинания. Храни эту уверенность глубоко внутри, чтобы никакие слова или действия других не могли ее пошатнуть.       И если ты будешь соответственно относиться к другим, к тебе притянуться нужные люди. Если ты поверишь, что бесценна сама по себе — без так себе друзей, без материальных благ и положения в обществе, без самодовольного красавчика-кретина под боком, то ты найдешь людей, которые будут тебе ровней. Людей, друзей, вообще окружение, которое будет ценить проведенное с тобой время, будут уважать твой выбор и из-за которых ты будешь чувствовать себя красивой.       И запомни, Тея, что в конце концов ближе тебе человека, чем ты сама, на планете не существует. Я поняла это поздновато, но лучше поздно, чем никогда. В твоем случае — лучше рано. Я не люблю никого учить жизни и никогда не даю советов, если не просят, но Тея, послушай меня. Можешь пропустить все мимо ушей и плюнуть в мою сторону, уйдя к друзьям, но поверь почти незнакомой девчонке, которая огромное количество времени гналась за призрачной красотой — ты прекрасна.       Отпускаю руки девчонки и отхожу на шаг, выпуская весь воздух из легких. Я не планировала разражаться здесь подобным монологом, но ее слова меня буквально задели за живое. Я сама себя загнала в эту яму, а судя по ее глазам и словам, ее точно на эти дерьмовые мысли натолкнули недо-друзья. Я сама слышала подобное, но в юности, еще до всепоглощающего чувства вины после случая с Лен, я была достаточно наглой и своевольной, чтобы обращать на такое внимание.       Тея мне чем-то напоминает меня саму, но если бы я родилась в Бесстрашии. Только она более открытая и знающая себе цену. Однако я знаю, что с такими девушками делает недостойное обращение, тем более здесь, где ценится мужская сила. Тот же Джош постоянно сыпал сексистскими унизительными шутками, но не со зла, а потому что был так воспитан.       И я более чем уверена, что девчонке придется с этим столкнуться: с тем, что тебя считают лишь дополнением. Да, тренированным, сильным и красивым, но дополнением к мужчине. А это отношение общества и тех же парней убивает внутреннее самоощущение не хуже мышьяка. Даже больнее и незаметнее, потому что длится годами и капает на мозг постепенно.       Тея молчит и смотрит на меня удивленно, переваривая странные, неожиданно сказанные слова. Потом трясет головой и неловко пожимает плечами.       — Да ладно, чего ты…— сконфуженно поджимает губы она, а я только вздыхаю.       — Прости. Просто больная тема.       — Ничего. — слабо улыбается Тея. — Мы пришли, кстати, тебе нужен тот кирпичный дом, — кивает она на противоположную сторону улицы, и я благодарно улыбаюсь.       — Спасибо, что проводила, — протягиваю я ей руку, что выглядит комично, но она с радостью отвечает рукопожатием.       — Да чего там, — отмахивается Тея. — Будешь тут еще раз — найди меня. — Я кидаю на голубоглазку скептичный взгляд — это всегда так пафосно звучит — «найди меня», но вообще ничего не объясняет — ни фамилии, ни адреса, но Тея снисходительно улыбается.       — Просто спроси про Тею — меня тут многие знают, — посмеивается она и направляется в обратную сторону. Я смотрю ей вслед и Тея вдруг оборачивается, хитро улыбаясь.       — Я тебя услышала. — к удивлению для меня, проговаривает девчонка.       — Ты странная, Кэсс, но клевая. Удачи тебе… с чем бы то ни было, — посмеивается Тея и уходит.       Жизнь хороша и жить хорошо — я вдыхаю воздух полной грудью и улыбаюсь — это было необычное знакомство. Но потом беру себя в руки, смотря на нужный мне кирпичный дом на той стороне улицы и улыбаюсь уже не приветливо — чувствую, как под кожу вновь втягивается наглость, язвительность и безнаказанность. Состояние меняется буквально за несколько секунд — от доброжелательного до сосредоточенного и бескомпромиссного. За дело.

***

— Ну, так что? — хмыкаю так снисходительно, что будь я на месте парней Бланко, врезала бы себе за наглость. После слов «я от Мейсона» меня сразу проводили в дом два брата-акробата, вернее, близнеца — приземистые сбитые парни с коротким ежиком волос не сказали ни слова с моего прихода — наверное, были здесь вышибалами. В доме меня встретил мужчина лет тридцати — крашеный блондин с почти черными глазами и сделанными под золото передними зубами. Будь мы в прошлом, назвала бы его гангстером. В обычной гостиной с диваном и тремя креслами, а также с неподходящими под атмосферу розовыми занавесками, были еще трое: пухлый, улыбчивый мексиканец, высокий брюнет с глазами навыкате и странной прической из восьмидесятых позапрошлого века, и небезызвестный Джонни — парень, про которого говорил Эрик. Долговязый, жилистый парнишка с полностью татуированными руками от запястья до плеча и шеей, действительно казался достаточно нервным и носил красную бандану. Гангстер с золотыми зубами — Флако — сразу спросил, что у меня для них есть, и я кинула к его ногам сумку. Мужчина кивком приказал пухляшу осмотреть товар, убедился, что сумка не пуста, сложил руки на груди и поднял на меня недоверчивый взгляд. — Мейсон никогда не присылал людей вместо с себя, — Флако небрежно перекатывает зубочистку, которую постоянно жевал, c одного уголка губ с другому, и кривит рот в скептичной усмешке. — Ну, все бывает в первый раз, — непринужденно развожу руками я и тяжело вздыхаю, мол, не нравятся мне подобные прелюдии. Я действительно чертовски спокойна и смотрю на присутствующих с искренним безразличием, потому что знаю, что фальшь видно всегда. Из Искренности я вынесла один из самых важных в моей жизни уроков: врешь — верь в это. Потому что каким бы искусным лжецом ты не был, если правильно и в нужном месте надавить, расколоть можно любого. Но когда ты весь пропитываешься теми чувствами, которые показываешь, в данном случае — легким флером скуки, наглостью и язвительностью — ты непобедим. Поэтому я действительно не переживаю: в данный момент, здесь и сейчас, я не неофит, пришедший туда, не знаю, куда, с мизерной информацией о собственном задании, а бесстрашная, принесшая товар парням Бланко по просьбе друга. — Насколько хорошо ты знаешь Мейсона? — все не может успокоиться Флако, а я раздраженно и будто бы устало вздыхаю и закатываю глаза, пряча руки в задних карманах джинс. Знаю, что скрещенные на груди руки — признак неуверенности и защиты. В определенных случаях. В случае Эрика, например, это наверняка жест того, что он устал держать на весу свои огроменные бицепсы. — А как это измеряется? — небрежно хмыкаю я. — Перепихнулись разок, гасимся в баре раз в месяц. Говорит — я исполнительная. Я говорю — он кретин, который может неплохо шутить, если захочет. Хрень я несу от души, но все же опираюсь на легенду, рассказанную Эрику — он вроде одобрил. Остальное присыпаю дымкой неопределенности — раз в месяц каждый может ходить в бар, шутить — тоже. Не будь я так уверена в себе сейчас, под гнетом самовнушения и сильного вживания в роль, я бы занервничала, ведь даже не знаю, как этот Мейсон выглядит. Очевидно, ситуация действительно была безотлагательной, раз Эрик кинул меня на амбразуру без какой-либо подготовки, хоть и дал простор для фантазии. Не знаю, конечно, как это обычно делается, но что-то мне подсказывает, что подготовка проводится более тщательная. — Как-то странно это, — недобро усмехается Флако, наклоняя голову вбок, и смотрит на меня предупреждающе-насмешливо. — Особенно учитывая то, что Мейсон — гей. Сука. Сука-сука-сука-сука. Вот же чертов засранец, в такое положение меня поставил! Мысленно меняю в этой истории имя «Эрик» на «Мейсон» и недовольно цокаю. — И? Я же не говорю, что у нас любовь и мы встречаемся. Слышали такое выражение: «Один раз — не пидорас»? Так тут тоже самое, только наоборот, — небрежно фыркаю я, не сводя насмешливого взгляда с гангстера. Мужчина внимательно смотрит мне в глаза, но мне плевать. Вот и Флако не видит там ничего, кроме безразличия. В итоге гангстер пускает смешок в кулак. — И то верно, — чуть теплеет мужчина, но все же смотрит на меня со странной, маниакальной заинтересованностью, сканируя взглядом. Я переступаю с ноги на ногу, будто устала стоять без движения на одном месте, и вздыхаю, показывая, как задолбалась. — Ну? Допрос окончен? Или мне наше с ним хоум-видео предъявить? — вздергиваю я вопросительно брови и возвожу глаза к потолку. — Эх, вот ночка-то была. — мечтательно выдыхаю я слова, будто переносясь в воспоминания о былом. Эрик был прав — с визуализацией у меня все хорошо, поэтому мне не составляет представить, как я могла бы напиться в баре и пойти к красавчику бесстрашному, а потом ради смеха снять все на видео. — Не стоит, — снисходительно улыбается Флако. — Лишь последнее — просто скажи, как Мейсон выглядит. Сама понимаешь, осторожность никогда не помешает, — по-доброму усмехается гангстер, будто бы ему действительно жаль. Я кривлю задумчиво губы и даже не даю возможности панике проникнуть в голову — сознание по-прежнему остается чистым и полным наглости. — О, конечно, я понимаю, — иронично подмечаю я и дергаю уголком губ в полуулыбке, смотря прямо в глаза Флако. — Он выглядит как мудак, особенно, когда пытается мухлежом выиграть у меня в карты. Знает же, что со мной такой трюк не пройдет. А из примечательного, даже не знаю — за правым ухом у него старая размытая татушка с перечеркнутым кругом. — вздергиваю подбородок, изучая взглядом мужчину и через некоторое время он открыто усмехается. — Ну вот, мы пришли к консенсусу, — посмеивается он и по приятельски приобнимает меня за плечо. Очень странно слышать от такого человека, как Флако, слово «консенсус», но я обещала себе, что перестану мыслить стереотипами. Представить не могу, как этот странный факт, спасший мою задницу, всплыл у меня в сознании: в Искренности, за год до инициации, все подростки проходили пробное посвящение, в эдаком облегченном варианте, где привыкали к сыворотке правды и манере поведения сознания при ее нахождении в организме. Проходили эту процедуру все без исключения, однако детей было слишком много и заведующие этим парадом решили не очень гуманно или красиво помечать прошедших — за правым ухом ставили что-то на подобии татуировки, с изображением маленького перечеркнутого прямой линией круга. У меня тоже был такой значок, но где-то спустя полгода он благостно стерся с кожи, однако раньше, когда технологии были не так развиты в бытовых вещах, а использовались только в промышленности, эти своеобразные татуировки оставались на всю жизнь, со временем только расплываясь под кожей, поэтому были похожи просто на темное пятно спустя время. У моего отца, как у урожденного искреннего, был такой символ, а я более чем уверена, что Мейсон не прошлогодний неофит и перешел из Искренности не менее пяти лет назад, как раз когда ввели новый маркер при процедуре ранней инициации. Последнего я точно знать не могла, но очень надеялась, что права. Очень кстати Эрик упомянул факт о прошлой фракции Мейсона. Очень кстати. Флако отходит к долговязому брюнету, кидая мне, что деньги скоро принесут, а я согласно киваю и плюхаюсь в кресло рядом с Джонни. — Эй, парень, все нормально? Ты чего такой нервный? — расслабленно хмыкаю я, подметив то, что Джонни в течении всего моего разговора с Флако кидал в нашу сторону подозрительные взгляды. Если он все запорет, я его прикончу. Наверняка, как информатор, свою шкуру спасает. Дальше все проходит на удивление гладко: Флако отдает мне сумку с деньгами, даже угощает прохладным морсом; я непринужденно смеюсь над его хреновыми шутками вроде «что пьют наркоманы в Европе? Апероль шприц!» и расспрашиваю о детях на фотографиях — после того, как мужчина удостоверился, что я действительно знакомая Мейсона, хотя, судя по бреду, который я несла, казалось, что это просто невозможно, он расслабился и с радостью рассказывал мне об успехах семилетней Лиззи в стрельбе и первому месту по бегу у десятилетнего Бэла. Остальные тоже понемногу влились в короткий, дружеский разговор и в итоге на улицу вышли проводить меня все четверо — братья близнецы остались в доме. — Передай Мейсону, что мы не против видеть тебя чаще, Кэсси, — посмеивается Флако, хлопая меня по спине на прощание. А я настолько вживаюсь в роль, что обещаю привести Лиззи довоенный брелок для ключей с божьей коровкой — видела, как девочка на фотографии держала игрушку в виде этого насекомого. Поразительно — не считая сделки с куплей-продажей килограмм пяти героина, парни Бланко кажутся хорошими людьми. — Попробуешь лазанью моей мамы, — обещает Флако. — После нее, могу поспорить, жить здесь захочешь. Я смеюсь и, конечно же, соглашаюсь. Потом кидаю взгляд за спину гангстера и наклоняюсь к мужчине, чтобы слова услышал только он. — Скажите, у Джонни что-то случилось? Не мое дело, конечно, но он сам не свой. — недоверчиво кошусь я на парня и доверительно заглядываю Флако в глаза. Не то чтобы мне прям хочется загасить этого Джонни, но парень и вправду выглядит непозволительно нервным и мне кажется, вот-вот сделает какую-нибудь глупость. — Да, знаю. Последний месяц такой ходит, — раздосадовано поджимает губы гангстер, соглашаясь со мной. — С девкой наверное, посрался. Не обращай внимания, — отмахивается мужчина и я киваю. — Ладно, было приятно познакомиться, — улыбаюсь я на прощание. — передайте Лиззи, чтобы ждала классный пода… — договорить мне не дают мужские крики, раздающиеся о обеих сторон улицы. — Стоять! Работает специальный отряд Бесстрашия! Лечь лицом вниз, руки за голову, — приглушенно сквозь маски орут солдаты, облаченные в массивные бронежилеты и черную форму, и тычут в нас автоматами. — Какого хрена! — гневно рыкаю я на Флако, с полной верой в то, что мужчина меня подставил. Он растерянно оглядывается на своих парней, даже не подумав уличить в предательстве меня, и со злостью показывает пальцем на Джонни. — Ты… — яростно шипит он, а я не теряю времени даром — зло рыкаю и мгновенно перехожу на бег, направляясь на другую сторону улицы. Позади слышны крики и чертыхания, а я начинаю осознавать степень задницы, в которую попала: я, только что продавшая героин каким-то бандитам, убегаю от вооруженных бесстрашных с огромной сумкой денег. Прекрасно, просто прекрасно. Если от меня открестятся, как от участника несанкционированной операции, я сяду пожизненно. Запоздало вспоминаю, что к топу у меня прикреплен датчик, по которому, по словам Эрика, он должен меня слышать. А запоздало, потому что мне в район поясницы прилетают электрошоковые нейростимуляторы, тело простреливает мерзкой судорогой и я, как мешок картошки, валюсь на асфальт, выпуская сумку из рук. — Вы арестованы. Вы имеете право хранить молчание, все, что вы скажете, может быть использовано против вас на Суде фракций, вы… Слова бесстрашного гулко отдаются в голове, и я только надеюсь, что Эрик меня вытащит, ведь точно слышит все через передатчик. Хотя, краем сознания понимаю, что ему легче просто найти другого прозорливого неофита, чем отмазывать этого от всех судов города. В пораженном болью и смятении мозгу мелькает последняя ясная мысль — хорошо, что не взяла сигарету…