Железный занавес

      Часы, висящие в конференц-зале института, шли сегодня как-то слишком медленно и, признаться честно, чересчур громко. Четкое размеренное тиканье било по нервам, казалось, вскоре готовое вызвать и вовсе нервный тик. Хотелось курить. Очередной молоденький нефилим выступал с докладом о том, сколько районов было зачищено, но новоиспеченный глава института Нью-Йорка Александр Лайтвуд то и дело ловил себя на мысли, что он не слышит ни слова из доклада и столь часто смотрит на часы, что это становится заметно для окружающих. Вот и Иззи, сидящая по правую руку от него, кинула на брата сочувствующий взгляд. Проклятье, надо лучше себя контролировать, чтобы никто не догадался, куда рвутся душа и тело главы института Лайтвуда, о ком думает он, забывая о деле, которое превыше всего. Ведь от сохранности этой информации зависят не только его репутация и положение, но жизни самых дорогих ему людей. Их будущее, которого не могло и не должно было существовать согласно новой политике нефилимов. Новая политика — от этого словосочетания Алека уже восьмой год продирала нервная дрожь, зарождающаяся где-то в груди и оканчивающая свой путь на кончиках пальцев, будто отражение единственного желания: придушить кого-нибудь. Желательно, отца, подписавшего этот треклятый законопроект и окончательно потерявшего то ли честь, то ли совесть, то ли разум. Когда конклав успел заболеть идеалами Валентина и реально запрячься по поводу чистоты крови? Забыть все, что было сделано за эти годы во имя и с помощью договора, заключенного с представителями нижнего мира больше сотни лет назад, разрушив в один миг росчерком пера. Разрушив не одну жизнь, опустив железный занавес, пресекая любые контакты.       Нарушившим закон нефилимам грозило лишение рун без особых разбирательств. И все бы ничего, Алек был бы согласен плюнуть на это и стать примитивным, но, словно предчувствуя подобный поворот событий и то, что таких «плюнувших» будет, мягко говоря, немало, в законе приписали продолжение, по которому нечисть, совратившая дитя ангела, приговаривалась либо к длительному заключению, либо к смертной казни. Учитывая вечную жизнь большинства представителей нижнего мира, чаще всего прибегали ко второму. Алек не мог так рисковать. Ни супругом, ни сыном. И если с первым они еще как-то умудрялись выкраивать пару мгновений на тайных встречах, то Макса Алек не видел близко с того самого момента, когда они спешно подписывали бумаги о разводе. На который, естественно, подал Лайтвуд, потому как «не желал более очернять себя подобной связью». При воспоминании тошнило до сих пор. Единственное, что оправдывало Алека в собственных глазах, факт необходимости — своим формальным отречением, он спасал близких людей, и единственное, что утешало, — они понимали это. Во всяком случае, он надеялся, что Макс понимает… Конечно, Магнус уверял, что сын любит и помнит его, что все понимает, но действительно ли это было так или маг врал во благо, никто не мог бы ответить. Несколько раз он порывался устроить хоть мимолетную встречу, но всякий раз передумывал — если что-то случится, он себе не простит до конца своих дней… И не передумать сейчас, перед встречей с Магнусом, ему тоже стоило огромных трудов. Каждая их встреча — это огромный риск, риск лишиться всего, что есть, оставить едва переступившего восемнадцатилетие сына сиротой, но жить в полной безвестности еще хуже. Алеку физически необходимо было знать, что с ними все в порядке, необходимо хотя бы взглянуть в родные кошачьи глаза, целовать родные губы, пропитанные горечью сигарет и заглушающих зелий, которые Магнус пьет перед встречами галлонами, чтобы не оставить на Алеке и тени энергетического следа. Все это нужно Алеку Лайтвуду, чтобы раз за разом убеждать себя в том, что он еще жив.       Часы тем временем хоть и продолжали действовать на нервы, но сдвинулись с мертвой точки и теперь отсчитывали последние десять минут совещания. И, как всегда, это были самые долгие мгновения, наверное, поэтому стоило огромных усилий сдержаться и, словно нехотя, объявить заседание закрытым, не спеша подняться и, никуда не торопясь покинуть конференц-зал, обсуждая дела с сестрой, будто других дел и проблем не существовало. И Изабелль поддерживала эту легенду, идя с ним под руку и обсуждая свою будущую свадьбу, от которой ее саму воротило, но она продолжала самоотверженно улыбаться, поглаживая чужое плечо. За что он был ей бесконечно благодарен и готов, в свое время, ответить ей той же услугой, стоило Иззи попросить.       Потом было еще несколько часов, скрашенных ею и Джейсом, и машина в аэропорт. И пусть в институте Парижа он должен был быть утром следующего дня, все знали, как Александр Лайтвуд не любит ранние вылеты, предпочитая прибывать на место заранее. У него даже был забронирован номер в одном из отелей, вот только спать этой ночью глава института не собирался.       Конечно, куда быстрее было воспользоваться порталом, но порталы теперь корректно работали только в двух направлениях: любой институт — Идрис, и обратно. На все остальное маги словно наложили вето и, в общем-то, их трудно было в этом винить. Закрутили гайки — пожинайте плоды. Впрочем, Алек не жаловался, как ни странно, из-за того, что дорога теперь занимала добрых восемь с лишним часов вместо нескольких мгновений, это давало больше времени для маневра. Целую ночь… и все для одного человека. Любимого, желанного… Человека, о котором думал всю дорогу, вспоминая мгновения, проведенные вместе, с особым трепетом — те, которые никогда не повторятся, мгновения счастья, когда они безбоязненно были вместе: он, Магнус и… Макс. Малыш так вырос за эти годы, а он этого не видел. Даже его слова передавались устно, чтобы не осталось ни единого доказательства, которое могло бы обличить их.       Спускаясь по трапу в уже надвигающиеся на Париж сумерки, Алек чувствовал, как колотится в предвкушении сердце, а кончики пальцев зудят от желания прикоснуться к супругу. Погладить ладонью по щеке, утешая и обещая одновременно. Вот только что обещая? Что мог он ему предложить, кроме одной ночи и последующего ожидания, которое неизвестно кому из них нужнее. И впрямь, что он мог ему предложить со своей смертностью, положением и проблемами для обоих. Возможно… возможно, стоило смириться, забыть, забить двери в эту залу, жениться на Лидии и никогда не вспоминать о том, что было между ними. Вот только мысль о том, что кто-то будет касаться Магнуса так же, как он, что кому-то Магнус будет отдаваться так же, как ему, что… все это сводило с ума. Да и Магнус, он ведь приходил всякий раз, рискуя своей жизнью, разрывая себе сердце, значит, и ему это было нужно. Он нужен. Слабая улыбка коснулась губ, и Алек качнул головой, пусть и ненадолго отгоняя прочь сомнения. Что бы ни готовило будущее, эта ночь принадлежала им.       Было уже девять, когда Алек перешагнул порог своего номера, который всегда был забронирован на его имя, и, скинув с себя пальто, приготовил себе кофе. До назначенного времени было еще часа три, и, чтобы не сойти с ума от ожидания, Лайтвуд действительно приступил к работе, разбирая собственный доклад… Нарушений было по минимуму, чего не скажешь о том же Париже, который, судя по слухам, скоро лишится большей части нефилимов из-за нарушений той самой политики. Сколько нечисти пострадает из-за этого… страшно было представить. И все бы ничего, только в голову Алека лезли мысли о том, что Максу уже восемнадцать, а подростки редко бывают осторожны, особенно когда влюблены.       Надо попросить Магнуса смотреть за ним получше и, как бы тот не ворчал, прочитать лекцию по «технике безопасности». С этой мыслью он отложил бумаги и вышел на балкон, вдохнуть свежего воздуха и проветрить голову, в которой роились мысли. Взглянул на город, горящий разноцветными огнями. Город, что никогда не спит. Где-то там сейчас два самых дорогих ему человека, а он вынужден сидеть и ждать. Ждать. С недавних пор он ненавидел это слово. Ну как с недавних… Лет этак восемь. И сколько это еще продлится, неизвестно. Никто не мог точно ответить, что стукнуло в головы конклава, когда они решили перекрыть кислород подобным отношениям, но что-то подсказывало Алеку, и не только ему, что дело было в экспериментах Валентина. В Клэри и Джейсе. В Ангельской крови, что бежала в их жилах и не давала покоя старым маразматикам, которые решили сотворить из нефилимов нечто еще более близкое к ангелам. Недаром же бедную Клэри уже который месяц держат в Идрисе под чуткой опекой всех и вся, чтобы не пропустить момента рождения дитяти истинно ангельской крови. Алек покачал головой, не то чтобы не веря, не понимая тех, кто рушил устоявшееся веками в погоне за властью. Ну, что же им не живется? И другим не дают… Вздохнул, посмотрев на часы и возвращаясь в номер, чтобы сварить еще кофе. На двоих. Магнус любил его кофе. Всегда любил. Даже если ему приходилось для этого вставать ни свет, ни заря, когда Алек в очередной раз спешил в институт. Или в другие моменты, светлые и не очень. Как, например, когда Макс тяжело заболел и они искали лекарство, перелопатив всю магическую библиотеку буквально за несколько суток. Он невольно улыбнулся, вспоминая заспанного мага, который неизменно приходил на кухню на запах этого божественного напитка. И добавил в чашку любимого еще немного карамели. Снова посмотрел на часы. Магнус задерживался. Впрочем, это было нормально, ведь ему нужно было обезопасить и себя, и сына, а на создание неотслеживаемого портала уходило куда больше времени. Было ли это так на самом деле или Алек просто успокаивал себя, было трудно понять, вот только через час успокоиться уже не получалось и рука против воли потянулась к полупустой пачке сигарет.       — Магнус, где же ты?.. — прошептал он, затягиваясь.       Он даже не мог отправиться на его поиски, хотя прекрасно знал адрес парижской квартиры супруга. Не мог позвонить, не уверенный в том, что телефон не прослушивают, не отслеживают… Хотя, конечно, и прослушивают, и прослеживают. Алек не раз ловил себя на том, что во время прослушки телефон начинал фонить и как сумасшедший потреблять заряд аккумулятора, не говоря уже о том случае, когда он сам включился посреди ночи, хотя на ночь Лайтвуд всегда отключал гаджет. Правда, сейчас все поутихло, ведь он вел себя как истинный нефилим: тише воды, ниже травы и вроде как даже собирался жениться на Лидии. На той самой, которую бросил когда-то у алтаря, на той самой, которая уже так давно делила постель с Иззи. Интересно, сам конклав догадывался о том, какой фарс происходит за идеальными нынче фасадами институтов?       Выкурив еще одну сигарету, Алек начал выхаживать по комнате, взывая к Разиэлю, прося уберечь любимого от беды. Глупо, конечно, просить ангела за жителя низшего мира, но не к демонам же ему взывать?       Он не знал, долетели ли его молитвы до адресата, но в этих неловких мольбах он провел всю ночь, куря сигареты одну за другой, чтобы утром, на выходе из номера, выкинуть пустую пачку в мусорное ведро. Кофе и постель остались нетронутыми. Магнус так и не пришел. И Алеку казалось, что он сойдет с ума, а может, уже сошел, потому на него так странно и смотрели в парижском институте? Или их смущал слишком крепкий запах табачного дыма, который он забыл заглушить жевательной резинкой, как делал всегда. Впрочем, плевать.       Собраться с мыслями никак не получалось, сконцентрироваться на работе удалось только на время собственного доклада. На вопросы после он отвечал механически, а следующих докладов не слышал вовсе, и только слова о казненном представителе нижнего мира заставили его едва заметно вздрогнуть.       Сердце подпрыгнуло и ухнуло вниз, готовое разбиться на осколки.       — Как, вы сказали, звали этого низшего? — как можно безразличнее переспросил он, открывая новую пачку сигарет.       — Марсель Сэнт Клауд, — сухо отозвалась глава института Валери Решельер, также закуривая ментоловую сигарету. В последнее время нефилимы стали курить непозволительно много и часто. Скоро еще и это запрещать начнут. — Он был главой клана вампиров Парижа больше двухсот лет. Именно под его предводительством закончилась раздробленность и мелкие кланы слились в один.       С трудом подавив облегченный вздох, Александр Лайтвуд жадно затянулся, заметив:       — Вот как. Значит, у вампиров начнется большой передел. Надеюсь, вы готовы к разборкам?       Валери Решельер вдруг обреченно прикрыла глаза и выдохнула вместе с сигаретным дымом:       — Вам честно или как на заседании конклава?       Алек криво усмехнулся:       — Мы не на заседании конклава, к счастью, — заметил он, не скрывая неприязни, маскирующейся за легким раздражением. — Так что хотелось бы услышать предельно честный ответ.       Женщина затянулась в очередной раз, кивнула и бросила:       — Все могут быть свободны. — Подопечные подчинились ей беспрекословно, и, только когда они с Алеком остались одни, она призналась: — Мы не сможем ничего сделать, мистер Лайтвуд. Город, да и всю страну, захлестнет волной крови. Мы только что сами подтолкнули вампиров к этой войне. И если бы только вампиров… Марсель, скажем честно, регулировал отношения жителей нижнего мира столь виртуозно, что никому из нас и не снилось, а теперь сдерживающих факторов не осталось. Нас сметут и не заметят.       — Вот и я так считаю, — столь же честно признался Александр Лайтвуд, которого слово «война» пробудило ото сна, в котором он находился с того момента, когда понял, что Магнус опаздывает. Личное всегда отступало перед такими глобальными проблемами, как грядущий апокалипсис. Да, апокалипсис, ибо когда нечисть осознает, что институты, оставшись без поддержки магов, не в состоянии серьезно противостоять им, не преминут воспользоваться этим и захватить власть на земле, расширив свои владения. Кроме того, полученная информация могла объяснять и причину, по которой не пришел на встречу Магнус. А предупредить у него возможности просто не было. — И какие шаги вы намерены предпринять в подобном положении? — поинтересовался он.       Валери Решельер передернула плечами, туша окурок сигареты и тут же запаливая новую:       — Я не знаю. Мы связаны по рукам и ногам. Нужно восстанавливать старые связи, заключать контракты с магами, договора с вампирами. Но сейчас мы упираемся лбом в стену, установленную конклавом. — Она помолчала некоторое время, пока собеседник обдумывал ответ, и вдруг спросила: — Он не пришел сегодня, да?       Глубоко задумавшись, Алек невольно вздрогнул, поднимая на собеседницу взгляд:       — О ком вы? — хрипло спросил он.       Затянувшись, поднялся и подошел к окну, пряча эмоции, которые могли его выдать.       — О Магнусе Бейне, конечно, — призналась блондинка, вновь затягиваясь. — Мы не на заседании конклава, сами же сказали. Сложить дважды два и посмотреть список магов Парижа не так уж трудно. Впрочем, если не доверяете мне, можете играть в несознанку, сколько душе вашей угодно. Я вам расскажу кое-что, а вы дальше сами решайте. Как и институт Нью-Йорка, мы следим за магами, пусть и не вступаем в контакт. Вчера вечером Макса видели на набережной Бранли. Мы не знаем, куда он шел или откуда, но… Он был ранен. Судя по его движениям, раны либо недельной давности, либо очень плохо залечены. И мы с вами оба понимаем, что ваш супруг не допустил бы такого, будь он рядом.       Пальцы задрожали, напряжение последних суток, на которые давили восемь прожитых в нем лет, давали о себе знать, и пепел сорвался с сигареты на пол. Впрочем, Алек этого не заметил. Мысль о том, что его сын ранен, что он сейчас один и вряд ли может себе как следует помочь, разрывала сердце на части, а от понимания того, что Магнус действительно пропал, хотелось взвыть. Плюнуть на все и пуститься на поиски, только чтобы заглушить страхи, чтобы унять уже не столько дрожь, сколько тремор в руках. Но Лайтвуд лишь спокойно разглядывал женщину, точно желая прощупать, как рентгеном. Мог ли он ей довериться? Плевать, что он выдал свою привязанность, он еще может продолжить игру, ведь любить человека и видеться с ним — разные вещи.       — Да, — согласился он тихо, упав обратно на стул. — Увы, я не могу с ним связаться, чтобы спросить о причинах…       — Мы сейчас оба идем по лезвию, Лайтвуд, но у нас нет выбора, кроме как довериться друг другу. Я могу устроить вам встречу с сыном. Постараюсь найти вашего супруга, но в ответ вы должны будете… сместить вашего отца с места инквизитора, — она подошла к нему и также посмотрела на утренний Париж. — Зачем, не мне вам говорить. Вы сейчас лучший кандидат. У вас среди всех наиболее чистая репутация, как ни абсурдно это звучит, потому что вы пример того, «как новое законодательство меняет мировоззрение». Восстаниями и бунтами ничего не изменить. Нужно действовать иначе.       Алек прикрыл глаза, пытаясь переварить информацию, свалившуюся ему на голову. Расставить по полочкам. В этом был смысл и была логика. Ему действительно не раз со всех сторон намекали на то, что как хорошему сыну ему бы неплохо пойти по стопам отца и продолжить его политику. Но именно в продолжении и была загвоздка. С другой стороны, кто помешает ему повернуть?.. Было известно еще о нескольких членах конклава, которые вскорости должны были уйти в отставку. Несколько были лояльны к прежним законам. Конечно, будут и те, кто станет сопротивляться до последнего, но… и к ним можно будет применить меры. Алека затошнило. От таких мыслей, от себя самого, но терпеть дальше не имело смысла. Все зашло слишком далеко. И пролитая кровь конклава будет лишь каплей в непролитом море, если нечисть действительно развяжет войну.       — Если это подстава — я подписываю смертный приговор не только себе, — заметил Алек, и уголок его губ нервно дернулся. Однако решение было принято, и он кивнул, глядя в глаза новому, как он надеялся, союзнику. — Тем не менее, я согласен. Признаться, у меня давно руки чешутся выкинуть отца из его кресла.       О том, как хочется ему сомкнуть пальцы на горле действующего инквизитора, он умолчал.       — Не то время для подстав, мистер Лайтвуд. Не в шаге от апокалипсиса, — вздохнула Валери, гася сигарету и набирая чей-то номер. — Мы организуем вам встречу с сыном. Вас отвезут к нему на квартиру. Он там, мы проверяли. Для всех же вы направитесь в гостиницу, чтобы утром вновь вернуться сюда. Схема отлажена, можете не беспокоиться.       Глава нью-йоркского института поднялся, оставляя свой окурок в пепельнице, полной таких же гнутых бычков:       — Вы ведь знаете, где Магнус, не так ли? — спросил он. Нет, не для того, чтобы разоблачить чужие тайны и нарушения, которые могли подписать смертный приговор уже Валери Решельер. Он хотел знать, что с любимым человеком, где он, как он…       — Знаете такую примитивную поговорку: «Земля слухами полнится»? — женщина сощурилась, впрочем, тут же следуя за молодым мужчиной. — Мы примерно догадываемся, где он может быть, и, пока вы будете у Максвелла, мы это проверим.       — Хорошо.       Да и что он мог сказать? Он доверился этим людям, и теперь ему оставалось только верить, во всяком случае, пока они не дадут повода в себе усомниться. От предвкушения встречи с сыном, с которым не виделся уже целую вечность, горло перехватывал спазм, а сердце радостно билось в груди. И он послушно сел в поданную к подъезду машину, на прощание улыбнувшись Решельер. Она расслабленно улыбнулась ему в ответ и пожелала доброй ночи в преддверии завтрашнего сложного рабочего дня, продолжая поддерживать легенду, хотя вряд ли кто-то в институте Парижа верил в эту ересь…       А потом была полная напряжения дорога в салоне дорогого автомобиля. Потому что Алек не мог знать, насколько честна была Валери и каков конечный пункт назначения. В это неспокойное время, в положении, которое противоречит абсолютной вере людям, исключением из которых становятся лишь те, кто неоднократно оправдал доверие еще задолго до новой политики, он мог ожидать чего угодно. И, надеясь на лучшее, все же внимательно цеплял ориентиры, проплывающие за окном. Но они мало что говорили. Париж не был его стихией, такой, как Нью-Йорк, и Алек весьма смутно ориентировался в сердце старой Европы, казалось, не изменившемся со времени того их путешествия, но на поверку поменявшегося в корне.       Пусть.       Он совсем потерял счет времени, которое текло вне контроля его наручных часов, говорящих о том, что прошло только двадцать минут. Он потерялся в пространстве, покинув автомобиль, обнаружив себя в одном из уютных двориков, которыми славился город. Потянулся за сигаретой, но пихнул пачку обратно в карман пальто, передумав. Последовал за провожатыми, что вошли в ближайший подъезд.       Алек не запомнил, как они преодолели несколько пролетов небольшого особняка, который сейчас был превращен в многоквартирный дом. Оформленный в легкой лаконичности светлых оттенков, он все равно не был лишен шика, и становилось сразу понятно, почему Магнус выбрал именно этот дом. Арендную плату страшно было представить. Их же путь закончился у красивой двери на четвертом этаже.       — Он уже знает? — спросил глава нью-йоркского института, дико волнуясь, точно на первом свидании. И все же, не дожидаясь ответа, позвонил в дверь.       Хотя если вспомнить их с Магнусом первое свидание… Улыбка против воли просилась на губы.       — Нет, лишний раз выходить на связь рискованно, — отозвался сопровождающий его молодой нефилим, как раз перед тем, как дверь распахнулась и в подъезд почти вывалился Макс.       — Пап, гд… — осекшись на полуслове, мальчишка судорожно выдохнул и сделал шаг назад, в полной растерянности напополам с ужасом смотря на визитеров.       — Максвелл… — выдохнул Алекс, глупо и счастливо улыбаясь, протянув руку, чтобы погладить по щеке, как в его детстве. Вдруг посерьезнев, назидательно заметил: — Разве можно вот так распахивать дверь в такое время?       Он первым прошел в прихожую.       Юный маг смотрел на нефилима во все глаза, будто увидел призрака, впрочем, так оно и было. Призрак прошлой жизни. Судорожно выдохнул, придерживаясь за правое предплечье:       — Господи… Пап. Что… Что ты здесь делаешь? — он едва заметно вздрогнул, когда дверь захлопнулась, и нервно оглянулся на двух нефилимов. — Что происходит?..       — Сильно ранен? — спросил тот вместо ответа, погладив сына по волосам, как мечтал все эти годы. Он, конечно, видел страх и растерянность Макса, только не мог подобрать слов, чтобы успокоить и утешить, ведь он сам не был уверен даже в следующем мгновении. — Ты, наверное, знаешь о том, что грядет война? Знаешь, — почему-то был он уверен. — Я собираюсь предотвратить ее и вернуться к вам. К тебе и к Магнусу.       Юный маг передернулся, словно слова отца ударили его током. А может, рана, растревоженная нервозностью ситуации, стрельнула болью.       — Нет. Все нормально… — переждав это мгновение, он посмотрел на Алека своими невозможно синими глазами. Они прошли в гостиную, и Лайтвуд видел, как юный маг подволакивает ногу. Когда-то давно Ирина Картрайт сожалела о том, что Алек никому не передаст свои небесно-голубые глаза, сейчас, смотря на своего сына, такого взрослого, такого смелого, он понимал, что та ошиблась. У него был его сын, с его характером и его глазами. В которых сейчас отражалось слишком много эмоций, и они были отнюдь не светлыми. — Папа пропал… Я не знаю, где он.       Алек на мгновение прикрыл глаза, переведя перехваченное дыхание:       — Я знаю, когда он не пришел на встречу, я понял — что-то случилось, — признался он, не только сыну, но и самому себе, вспоминая неловкие попытки успокоить себя тогда, в номере. — Но мы найдем его, слышишь?       Он бросил взгляд на провожатых, словно просил подтвердить его слова, но одновременно ища невольные сигналы, знаки, которые могли выдать их истинные мотивы. Если они, конечно, были.       Но те были спокойны, словно все шло так, как должно было идти, и, пока Алек анализировал их, Макс шагнул к нему и крепко обнял, уткнувшись носом в плечо.       — Господи, папа… это правда ты…       — Макс… — Алек осторожно, чтобы не причинить лишней боли, обнял сына в ответ, целуя в макушку. Вот только разве можно было выразить в этом жесте ту бурю чувств и эмоций, что вызвала встреча. Хотелось подхватить его на руки и увезти далеко-далеко, подальше от войны, от демонов и от нефилимов, сдувать пылинки и никуда не отпускать. Однако лишь выдохнул: — Как же я скучал. Прости меня, мой хороший. Прости…       За то, что ушел, даже не обняв напоследок, что ни разу не позволил увидеть себя, за недочитанные сказки и несдержанные обещания, за собственное бездействие, позволяющее безумию продолжаться.       Парнишка качнул головой, шепнул, что понимает, а потом резко отстранился, держась за раненую руку.       — Тебе нельзя так рисковать. Не хочу потерять вас обоих. Алан, — он повернулся к одному из нефилимов, — что происходит? Мы же договаривались…       — Приказ Валери, — тот передернул плечами. — Не бойся, мелкий, все строго и отлажено.       — С Марселем тоже все было строго и отлажено, — скривился юный маг и, побледнев, прикрыл глаза, переведя дыхание.       — Наш косяк, не спорим, — вклинился второй нефилим постарше, подходя и усаживая Макса в кресло, тот еще взмахом руки умудрился накрыть стол для чаепития. — Но и у вас, я смотрю, не все гладко прошло…       Александр слушал короткую перепалку, получая подтверждение собственным догадкам и страхам, которые сейчас только усилились:       — И о чем вы договаривались? — полюбопытствовал он, становясь за спинкой кресла, чтобы снова поцеловать сына в макушку, наслаждаясь забытыми ощущениями, которые долгое время жили только во снах и воспоминаниях. — Куда отправился Магнус, когда пропал?       Мальчик тихо выдохнул и погладил ладонь отца, легшую ему на здоровое плечо.       — Вампиры уже раздробились на множество мелких кланов и хотят крови, во всех смыслах. И не только вампиры, и таких немало, но есть здравомыслящие. И чем больше таких, тем проще регулировать ситуацию. Мы, как и многие маги города, ведем переговоры с другой нечистью. Я договаривался с одной из стай оборотней, папа же в тот вечер направился к одному из старейших вампиров города…       Алек едва не застонал. Магнус… конечно, любимый не мог остаться в стороне в такое время, и ему же ни словечка. Даже на расстоянии, вынужденные изображать чужих людей, они защищали и оберегали друг друга. Мягко сжав пальцы сына, он тихо и обеспокоенно спросил:       — Макс, эти раны… их ведь не оборотни оставили?       — Подобные… ситуации создают много энергетического «шума», он привлекает демонов, — выдохнул мальчик, успокаивающе погладив пальцы отца подушечкой большого пальца. — Я такой везунчик, что с оборотнями я-то договориться смог, а вот с демоном - не особо.       Шумно выдохнув, Алек улыбнулся чуть дрогнувшими губами:       — Ты вырос таким большим и замечательным. Магнус недаром гордился их сыном, рассказывая в перерывах между поцелуями об успехах Максвелла, о том, каким он вырос. Теперь Александр Лайтвуд видел все своими глазами и тоже гордился, как никогда прежде.       — Такой занозой в заднице, — елейным тоном продолжил прерванный ряд Алан. Не заметив, как пара искорок соскочила с пальцев подростка, беззаботно отглотнул чая. Только тут же закашлялся и, покраснев, начал хватать воздух губами. Прохрипел: — Макс… зараза…       И Алек вдруг услышал странный, неестественный звук, неожиданно опознанный им, как собственный смех. Смех, которого никто не слышал уже восемь лет. Может быть, потому что он был счастлив? Пусть только несколько коротких минут, пока взгляд не зацепился за позу сына, оберегающего больную руку, пока не вспомнил, что самый их близкий человек пропал, что, возможно, сейчас он в смертельной опасности. О худшем он думать не хотел, не мог…       Макс показал язык несчастному нефилиму, который все пытался избавиться от пожара у себя во рту, и светло улыбнулся отцу, вселяя в него надежду, что они выберутся и из этой ситуации. Обязательно. Ведь иначе и быть не может.       Потом они пили чай, и беседа их была далека от насущных проблем этого мира, словно ему давали время заново узнать сына, которого он помнил совсем еще маленьким мальчиком. И он брал от этих мгновений все, что мог, наверное, замучив Макса своими прикосновениями. Ему физически было необходимо невзначай коснуться волос или убрать со щеки упавшую ресничку. Сжимать в своих чужие пальцы, словно силясь поверить, что все это реальность. И он не мог ничего сделать с жадностью, с которой делал все это: смотрел, слушал, запоминал, впитывал. Он будто пытался наверстать потерянные годы, хотя и знал, что это невозможно, а те никак не хотели умещаться в столь короткий срок.       Голос сына и тихий смех еще звучали у него в голове, когда он сел на постели и недоуменно огляделся, обнаруживая себя в номере гостиницы. Сердце сжалось от мысли, что ему все привиделось, приснилось. Ведь все было настолько реально… Нет. Нет! Это не могло быть сном! А если могло?.. Узнать он все равно не мог, слишком рискованно, если ему все приснилось, а он придет с прямым вопросом к Решельер… Немая сцена.