Вою по тебе

      В эту застуженную полночь над осенним лесом висит круглая луна. Невообразимо большая и красивая, притягивающая взгляд. Пойманная в голые спутанные ветви высоких деревьев, словно в клетку, она медленно движется по тёмному небосводу и разливает своё холодное серебро на увядающие по осени поля и мёртвые холмы. Родное и любимое ночное светило нечисти разных мастей и видов. Исключая, разве что, племя тех, кто зависим от луны. Люди, что невольно приютили волка внутри себя, ненавидят её, такую неумолимую и холодную в час своего полного торжества, всей своей душой. Если она у них есть, конечно, душа-то. — Блохастым коврикам везёт, — лениво тянет вампир четырёхсот с хвостиком лет. — У них луна раз в месяц. А у нас солнце каждый день. Но они ноют громче всех, мол, плохо им, видите ли. — Зато ты контроль над собой не теряешь и не обрастаешь шерстью от макушки до пят, — говорит Ведьма и в очередной раз протыкает палец швейной иглой. — Да чтоб тебя через Лысую гору. Барнс, уйди с глаз долой! — Конечно. Шерстью ведь обрасти намного хуже, чем сгореть ко всем чертям…       Вампир морщит нос, бесстрастно глядя на вытекающую из ранки ведьмовскую кровь, хмыкает и демонстративно поднимается с кресла, в которое тут же прыгает другой представитель вампирского племени, и вальяжно закидывает ногу на ногу. — Ты Ванду-то не зли. А то ещё обрастёшь чем-нибудь похуже шерсти — волчья участь мёдом казаться будет, — советует Клинт, заботливо поглаживая урчащий живот. — На охоту бы пора бы, — вздыхает он. Джеймс игнорирует его слова, а Ванда, раскаляя кончик изогнутой иглы над свечой, что-то бормочет себе под нос. Джеймс спешит удалиться восвояси. Но не дальше крыльца заброшенного дома посреди леса, который приютил под своей латанной-перелатанной крышей разношёрстный нечистый клан. Безымянный клан. Хотя, слово «разношёрстный» тут как раз не подходит, потому что нет в их составе ни одного существа с шерстью. Ведьма есть — одна штука, вампиры — три штуки, птичий перевертыш — одна штука, но лопает за троих, будь он неладен, этот Сокол. И если среди этого сброда и есть хлипкий и слабый мир, то с появлением воющего шерстяного комка несчастная лесная избушка сравняется с землёй за одну ночь. Так уж издревле повелось, что не переносят друг друга на дух вампиры и вервольфы. А прошедшая между ними семьдесят с лишним лет назад Великая Бойня и вовсе отмела все шансы помирить представителей обеих рас. А им, собственно, это не сильно нужно. И, надо сказать, договор о ненападении друг на друга у них ещё более хлипенький, чем узы дружбы в стенах этого старого дома. И повезёт, если столкнувшиеся вервольф и кровопийца лишь брезгливо поморщат носы и обойдут друг друга за версту, а не сцепятся в поединке, чтобы помянуть старые обиды.       За несколько десятков миль от домика, затерянного в чаще, Баки улавливает соколиный клёкот и свист, прямо над горным перевалом. — Сэм летит, — сообщает он через плечо в сторону открытой двери, а потом поднимает глаза вверх и смотрит, пока не начинает различать мелкую точку, которая превращается в немного массивный для птичьего силуэт с широким размахом мощных тёмных крыльев. Силуэт с огромной скоростью пикирует вниз и через несколько секунд шуршит пёстрыми перьями на крыльце, перекидываясь в человека. — Между прочим, я видел стаю в трёх километрах отсюда, — с ходу и громогласно начинает он, даже не глядя на Барнса, проходит в дом и встаёт перед Ведьмой, складывая руки на груди. — Они охотились и чуть не учуяли наших кровососущих товарищей сквозь твой, так называемый, «сильный магический барьер». Я чуть в лепёшку не разбился, пока уводил их на юг. — Здравствуй, Сэм, — жизнерадостно тянет Клинт с кресла. — Наша ворожея немного не в духе, чтоб ты знал… — …и не обязана носиться, как проклятая, чтобы уберечь ваши бессмертные задницы! — рявкает Ванда, заканчивая предложение за Бартоном. Тот разводит руками. Ведьма демонстративно вгоняет булавку в грудь маленькой соломенной кукле, и Сэм достаточно быстро понимает, что больше не имеет к Максимофф претензий. — Зато я очень даже обязан, — ворчит напоследок Уилсон, уходя наверх, и Барнс, облокотившись на перила крыльца, ухмыляется.       Идея объединить всех знакомых одиночек, слоняющихся по миру, в Безымянный клан принадлежала Ванде, и она, похоже, сто с лишним раз об этом пожалела. Вместе живётся им действительно легче, но конфликты растут иной раз буквально из ниоткуда.       Крадущуюся по чащобе Наташу Барнс учуял чуть позже, чем Сэма, но предупреждать никого не стал. Та наверняка уже слышит очередной назревающий скандал, потому что Баки, в свою очередь, слышит вязь отборных русских заворотов, полностью выражающих её недовольство. — Ни дня без скандала, да? — интересуется рыжая вампирша, облокачиваясь рядом с Барнсом на крыльце, а тот ведёт носом в её сторону. — М-м-м, Наташа, молодец какая. Мы тут её ждём, чтобы выбраться на охоту, а она уже кого-то распотрошила, — едко ворчит Джеймс, учуяв от неё запах крови и веяние от холодного обычно тела чужого тепла, которое она украла на короткое время у своей жертвы. В проёме мгновенно вырастает Бартон и глухо шипит на Барнса. — Вот ты только не начинай, а? — кривит губы Романофф, сверкнув сытыми глазами на ворчуна, а потом ускользает в объятья Клинта. Смотреть, как они ласково жмутся и чмокаются, у Барнса нет ни сил, ни желания, и он отворачивается в сторону леса, хмуро вглядываясь в далёкую черноту, где стволы высоких деревьев постепенно сливаются в одну стену, за которой прячутся горные хребты, а у их подножия располагается заброшенная турбаза. Собственно, забросили её в тот же год, когда в лесничем доме посреди леса завелась чертовщина. Чертовщина была отчасти рада тому, что люди перестали приезжать, а отчасти нет. С одной стороны, туристы перестали докучать бесконечными походами, с другой — охотиться стало труднее в разы. Необходимость отходить за пределы леса, который держит под своим контролем Алая Ведьма, делает вампиров отчасти беззащитными в большинстве случаев, потому что та близлежащая территория, где часто появляются люди, находится под охраной крупнейшей североамериканской стаи вервольфов. А через их вотчину периодически проходит стайка-другая кочевых волков, и это ещё один риск напороться на подобных в другом направлении, где тоже можно обнаружить пару-тройку потерявшихся туристов. Здесь же, на границах леса со всех сторон, Ванда давно приноровилась отваживать незваных хвостатых гостей, мороком нагоняя едкий для их носов запах. Итак, по большей части шестьдесят лет в лесу не оставляла отпечатка ни одна волчья лапа. Даже в полнолуние, во время принудительной трансформации с полной потерей человеческого разума, который волки сохраняют в любой другой день месяца, они обходят это место стороной. Ванда делает своё дело, и делает хорошо. Придраться, собственно, не к чему, хоть иногда и очень хочется.       Наташа и Клинт уединяются в своей спальне на чердаке, любовно воркуя меж собой, Сэм жует что-то на кухне, шурша страницами какого-то журнала, а Ванда толчёт вонючий сухой корнеплод в ступке, напевая что-то под нос. Вероятно, неплохой метод — разойтись по углам, чтобы избежать конфликта. Однако Джеймсу торчать на крыльце не хочется, а внутри все ноет от голода ещё громче, чем у Бартона. Он перемахивает через перила крыльца и несётся в сторону перевала, к заброшенной базе отдыха. То, что она закрыта, не значит, что туда не приезжают нелегально. Редко, конечно, и точно не поздней осенью, но… вдруг?       Оставляя за собой километры густой чащи, Баки понемногу тормозит, понимая, что дальше можно не бежать. Уже отсюда ясно, что человеком внизу даже не пахнет. Вампир пешком доходит до отвесной площадки среди скал и садится, свешивая ноги вниз. Внизу лежит равнина, на которой белеет стенами турбаза, за нею стоит полуразобранный спортивный комплекс, и все это ограждено изорванной и ржавой металлической сеткой-забором.       Когда они пришли сюда, в этот лес, впервые, то знатно попировали, отметив новоселье. Но случайным образом привлекли массу внимания. И поставили на уши сторожевую стаю. И потеряли Пьетро, из-за чего его сестра Ванда озлобилась и окончательно ударилась в чёрную магию. Пьетро был виртуозным некромантом, но в его собственном случае способность держать смерть на поводке его подвела. Иронично и печально. Для Барнса печально настолько, насколько может печалиться бездушный вампир с холодным сердцем, которое может оживать только во время кровавого пира и качать чужую кровь, отогревая холодное тело, всего лишь час с небольшим.       Мысли Джеймса скачут с одной кочки на другую, от темы к теме, пока не прерываются одновременным сигналом тревоги от всех органов чувств. Слух улавливает треск сухих веток и ровный стук тяжёлого крупного сердца в каком-то ничтожном километре от него, в нос бьет запах тёплой шерсти и грязных мягких лап. Задница, впрочем, тоже чует кое-что, и чует она большую опасность. Первая мысль — Сэм был прав, и защита Ванды даёт сбой. Потому что как иначе на территорию их леса пробрался вервольф?       Барнс подскакивает на ноги, словно пружина, и вглядывается в темноту. Глаза различают очень далёкий силуэт за деревьями, и этот силуэт начинает ломиться сквозь кусты по направлению к турбазе. Вампир паникует, оглядывается и шагает вниз, спрыгивая по отвесным камням, но срывается и катится кубарем, теряя всю свою грацию ночного охотника. Когда он, посчитав рёбра о камни, разгибается у подножья высоченного выступа, откуда ухнул, наверху, прямо на его месте, появляется преследователь. Стоит, смотрит вниз и шумно дышит, вывалив мокрый язык. Барнс подрывается и несётся в сторону сетчатого забора, понимая, что давно замечен. Драться в одиночестве с крупным, судя по тому, как тяжело ступают его лапы, вервольфом, да ещё на голодный желудок — это глупость. Вести его к дому — ещё большая глупость, которая вообще ни в какие ворота. Но волк не сиганёт за ним вниз, это точно. Такой живучестью, как вампиры, они не отличаются.       Оборотень мечется на выступе, поскуливая от бессилия, пока Барнс не исчезает в сосновой части леса на другой стороне от заброшенной базы. Его нагоняет тоскливый и протяжный волчий вой, от которого шевелится весь волосяной покров на теле. Джеймс бежит ещё быстрее, меняя направление. Идея двигаться к реке кажется ему здравой, потому что нужно оборвать свой след и хоть немного смыть запах.       До дома он, мокрый и злой, добирается к пяти часам утра, где прямо с крыльца его сгребает за грудки Бартон. — Кто это там выл?! — Угадай с одного раза, — скалится в ответ Джеймс, выхватывая свою мокрую куртку из захвата чужих цепких рук. — И как он сюда пробрался, я стесняюсь спросить? — грозно спрашивает Ванда, готовая испепелить взглядом любого, кто усомнится в её способностях и в ней самой. — Это лучше ты нам скажи, — имеет неосторожность брякнуть Джеймс, за что мгновенно зарабатывает дичайшую мигрень. — Моя защита работает, — шипит она, пока вампир сползает по стенке вниз, судорожно сжимая виски. — Мне и так нелегко пришлось, когда я следы путал, давай ты ещё добавь мучений, — злобно отзывается Барнс, и ведьма снимает головную боль. — Извини. — Ну, тише, — произносит Наташа, помогая Джеймсу подняться. — Теперь-то он ушёл? — Да, я побегал на юго-востоке, а когда вернулся сюда, и духу его уже не было. Верите вы, или нет, но он был на нашей территории. С этими словами Барнс протискивается сквозь окружившую его названную семью и идёт менять одежду на сухую, а потом запирается в своём погребе, прячась от грядущих лучей скорого рассвета. Клинт и Наташа делают то же самое на чердаке. Вампирский распорядок дня поддерживает весь клан, поэтому спать идут и Сэм, и Ванда, предварительно повесившая на дом иллюзию тотальной разрухи и необжитости. Спать впроголодь — то ещё удовольствие, надо сказать. Баки тоскливо сверлит взглядом сырую кирпичную стену погреба, и подскакивает на кровати, слыша далеко на юге глухой вой. «Вот же чёртов коврик для блох!», — думает Джеймс, задаваясь вопросом, почему тот не хочет идти дальше туда, куда шёл. Может, ему приспичило расправиться с парочкой вампиров? Что ж, дать отпор всем кланом они смогут, если он заявится сюда. Но если он сделает это днём, то Ванде и Сэму придётся попотеть, потому что вампиров быстрее прикончит солнце, чем разъярённый вервольф. Но день проходит спокойно, хотя Джеймс засыпает только под вечер, и просыпается к полуночи. Из своего подвала он выползает тоскливо и медленно, умирая от голода. От Бартона пахнет свежей кровью, а значит, поохотились уже все, кроме Барнса. — Сходи и ты, вместо того, чтобы ныть, — раздражённо советует Сэм, сторонясь Клинта. У того закончились стрелы, и сделать новые для него не проблема, а вот найти хорошие перья… — Хочешь, я слетаю с тобой? Свистну, если замечу человека. — Мое обоняние лучше твоего зрения, спасибо, — отмахивается Барнс, но и один идти не торопится. — В чём дело? — интересуется Романофф, когда Джеймс в сотый раз напряжённо вглядывается в окно. — Тебя напугал серенький волчок? А? Ты, ветеран Великой Бойни. — Кончай глумиться, — шипит Баки и подскакивает со своего насиженного места. — Мне нужно жажду утолить, чтобы сил набраться, но вдруг он опять близко? Он мне даже поохотиться не даст. — Барнс, с ума сойти! — всплескивает руками Наташа. — Твой прадед османских янычар на колья сажал, а ты боишься нос из каморки высунуть! — Стыдно должно быть, — подтверждает Клинт, активно кивая в знак согласия. — Один из этих мохнатых комков чуть не оттяпал мне руку по плечо. Может, у меня до сих пор посттравматический стресс?! — Барнс, попустись. Бойня закончилась семьдесят лет назад! — закатывает глаза Ведьма, а Баки, психуя, покидает дом. — Ванда насыпала лепестки аконита по всему периметру леса, так что не бойся, трусишка, — кричит вдогонку Сэм, высунувшись из окна. Барнс, не оборачиваясь, выставляет руку с оттопыренным средним пальцем. — Фу, как вульгарно, — доносится до его ушей наташин комментарий, прежде чем он покидает зону слышимости.       Любопытство тянет его бежать тем же путём, каким он бежал прошлой ночью. Чутьё улавливает почти выветрившийся волчий запах, а уши не упускают ни одного звука. А у крутого спуска к турбазе Баки резко тормозит, полной грудью вдыхая запах: человек. Наконец-то. Он открывает глаза и ищет то место, где бьется слабое сердечко будущей жертвы. Жертва сидит, привалившись к сетчатому забору, прямо на земле. Похоже, что без сознания. Голодный вампир — безумный вампир, дикий вампир. У человека поцарапан висок и сочится кровь, и это дополнительное объяснение тому, почему Баки не видит вокруг него очевидное блюдечко с голубой каёмочкой, и не задумывается, кто же это так кстати оставил здесь живую жертву в отключке. Нет, Джеймс не думает, потому что кровь зовёт, клыки уже царапают язык, а по телу проходит мелкая дрожь. Запах тянет к себе голодного кровопийцу, и Барнс совсем не замечает, как оказывается на равнине. Кубарем ли скатился, как вчера, или нормально спустился — не важно. Важно то, что уже спустя пару мгновений клыки застывают в нескольких сантиметрах от шеи неизвестного мужчины. А когда голодное предвкушение сменяется неумолимой жаждой, царапающей глотку изнутри, словно грубый наждак, он вгрызается в горло человека. Тот приходит в себя и неистово вопит столько времени, сколько ему хватает, пока Барнс не высасывает из бедолаги всю кровь до последней капельки.       Оставив обескровленный труп сидеть в той же позе у забора, Баки поднимается на ноги, чувствуя, как растекается по жилам взятая без согласия кровь, и как греется тело, начиная от груди, и заканчивая кончиками пальцев на руках и ногах. И уже только после этого сытый вампир запоздало понимает, что за его трапезой кто-то наблюдал.       Загадочный кто-то, чувствуя, что вампир насторожился, не заставляет себя ждать и выпрыгивает, как чёрт из табакерки. Вчерашнего лохматого знакомого Баки узнаёт сразу, но настолько близко видит впервые. Впрочем, и сейчас его разглядывать некогда, потому что жуть, как хочется пожить ещё две-три сотни лет, и Джеймс срывается с места, мчась во весь дух. Судорожно думая, куда податься в этот раз, вампир слышит, как волчище неумолимо настигает его. Его тяжёлые лапы ритмично бьют землю, но не слышно ни рычаний, ни подвывания, с каким волки обычно загоняют жертву. — Что-то ты чересчур хитрый для вервольфа, — бросает за плечо Барнс, теперь в полной мере осознавая, за чей счет он утолил свою жажду. И смешно, и стыдно, и кому расскажи — не поверят. Или засмеют.       Баки бежит, нервно оглядываясь по сторонам и ища спасения хоть в чём-то. Залезть на дерево? Нет, что за чушь. Бежать к реке и броситься в воду? Так тоже уже не обмануть. Дать отпор? Пожалуй, сил-то набрался. И он тормозит настолько резко и внезапно, что волк, пыхтящим влажным носом уткнувшись ему в спину, едва не сложился гармошкой. Вампир отпрыгивает вперёд и разворачивается, готовясь к прыжку и атаке со стороны врага одновременно, а враг усаживает мохнатый зад на осенние листья и счастливо машет хвостом с такой силой, что рискует и вовсе остаться без него. Непонимание того, что происходит, щёлкает в голове Джеймса коротенькой перезагрузкой, и он перестаёт хищно скалиться, но настороженным быть не перестаёт. Выпрямившись, однако, он изучает преследователя с ног до головы, отметив его обильную лохматость, светлую масть и пугающие два метра (навскидку) в холке. Если б не был одиночкой, то наверняка был бы вожаком в своей стае. Даже в ближайшей волчьей семье такого громадного представителя не сыскать. Волчище молча наклоняет голову набок.       «Умишком тронулся», — думает Баки и осторожно отступает назад, не рискуя повернуться к хищнику спиной. Тот встаёт и шагает следом, не оставляя безумных попыток избавиться от хвоста посредством усердного виляния. — Не ходи за мной, — предупреждающе шипит вампир, получая в ответ вопрошающий скулёж. Баки отступает всё быстрее, но оборотень не отстаёт, и активно дёргает мокрым чёрным носом, неустанно вдыхая воздух. Это вводит Джеймса в ещё большее замешательство, ведь обычно представители сего племени морщат носы, стоит вампиру только появиться рядом. — Немедленно перестань вести себя так.       Барнс с угрозой в голосе выставляет вперёд указательный палец, никак не ожидая, что смешной нос обнюхает его. Застывший от неожиданности вампир моргнуть не успевает, как оказывается обслюнявлен тёплым языком от подбородка до лба. — Это уже ни в какие ворота, — задыхается от возмущения кровопийца, брезгливо сплёвывает на землю, вытирает лицо рукавом и наотмашь от души влепляет затрещину по волчьей морде. Ждать реакции вервольфа было бы глупо, а Барнс к глупцам себя не относит, поэтому несётся во весь опор прочь, подальше от мехового комка с поехавшей крышей. Полный обиды скулёж доносится до ушей Джеймса, а немногим позже — отчаянный вопль: — Подожди, постой! Выслушай меня!       «Ага, сейчас», — загнанно думает Баки, пользуясь моментом, пока вервольф находится в человеческой ипостаси, а значит, не скоро сможет догнать. Тот почти воет от досады, а потом замолкает. Джеймс теряет скорость, останавливаясь, и оглядывается, кляня своё безграничное любопытство. По возвращении он застаёт оборотня в человечьем облике, спрятавшимся в высоких кустах по пояс. — Я тут немного… М-м-м, — жестикулирует он, глядя на кусты, а потом смущается, и снова вдыхает воздух. Не то внюхиваясь, не то для того, чтобы успокоиться. Вдыхает полной грудью. Мощной грудью, которая своей мощностью уступит разве что широченным плечам. — Голый, да. Мне безразлично. Зачем ты меня преследуешь?       В светло-голубых глазах мелькает странная озабоченность, а потом вселенских масштабов восторг. — Ты тот, кто мне нужен, — с готовностью информирует оборотень, намереваясь выскочить из кустов, но вовремя вспоминает о собственной наготе. — Меня зовут Стивен. — Это мне тоже безразлично, — нетерпеливо отзывается Барнс, становясь все угрюмее с каждой минутой, пока странный Стив тянет с ответом на заданный вопрос. — Зачем ты меня преследуешь, я спрашиваю? — Понимаешь, я чую твой запах, — начинает кособоко объяснять вервольф, а Барнс язвительно хлопает в ладошки, экий ты, мол, молодец. Стивен, поникнув в одно мгновение, растерянно чешет предплечье левой руки. — Только твой, и ничей больше, — поспешно добавляет он. — С этого места изволь подробнее, — просит Барнс, а вервольф опять становится оживлённым и подвижным. — Идёт триста двадцать восьмой год, как я не чувствую запахов. Вообще. Никаких, ничьих, ни в одном, ни в другом облике. Представляешь, какой это ад?       Джеймс представляет и соглашается — действительно ад. Да что там говорить, он и представить до конца не может. Как это — когда кровь пресная на вкус и никакая на запах? Как это — когда руководствуешься только зрением и слухом? Как это — не узнать за безобидным человеческим обличьем существо из нечистого племени, потому что нюха нет, чтобы можно было его выявить? Невообразимо. Жутко. Непонятно. — И вот, спустя столько лет — ты. — Как это тебя угораздило? — участливо интересуется вампир, потому что правда любопытно, как можно было заработать такой недуг. — Проклятие. Имел неосторожность отвергнуть одну ведьму из крупного кельтского ковена. Она разозлилась — и вот, — Стив ещё раз с наслаждением тянет носом воздух и зажмуривается, будто в жизни ничего приятнее не вдыхал. — Женская месть, — морщится Барнс, — можешь не продолжать. Но при чём тут я? И в чем суть проклятия? — Могу прочесть. — Валяй. — Веками мучиться тебе и лапы в кровь стоптать, пока не посчастливится такого отыскать, чей запах вдруг почувствует твой мёртвый волчий нос, а кто это, откуда он — занятнейший вопрос. Мужчина или женщина? Вервольф иль человек? Идущий смертною стезёй, иль долог его век — ты не узнаешь до тех пор, покуда не найдёшь. А разделивши ложе с ним, свой нюх себе вернёшь. — По-моему, со стихосложением у неё были небольшие проблемы, — придирчиво оценивает Джеймс. — Слыхал и получше. — Это ты ещё её лица не видел, — в тон отзывается Стивен, морщась от воспоминаний. Вампир фыркает, а потом внезапно замолкает и с подозрением щурится. — Постой-ка, притормози. Что там с последней строчкой, я упустил… — А разделивши ложе с ним, свой нюх себе вернёшь, — жизнерадостно повторяет вервольф. Вампир открывает рот, не зная, что сказать, а потом угрюмо подпирает руками бока. — Ах, ложе значит, да? Так это ты когда меня обслюнявил — то прелюдии были, так что ли?! — взвинченным тоном спрашивает Джеймс, отступая на шаг назад. — Что? Нет! — спешит оправдаться оборотень, вновь чуть не выскочив из кустов. Расстроенный, он неуклюже мнётся на месте и отчаянно теребит веточки кустарника, глядя, как необратимо закипает вампир. — К чёрту. К чёрту тебя, и проклятье твоё к чёрту. Я умываю руки.       Сказано — сделано. Стивен не успевает и рта раскрыть, как от вампира остаётся один лишь запах. Запах, который он твёрдо клянётся не упускать до тех пор, пока гнев того, кому он принадлежит, не сменится на милость.