Вою по тебе

      Крупный оборотень светлой масти неспешно бежит по лесу и не отвлекается ни на хлопанье крыльев ночных птиц, ни на шум полуголых деревьев, чтобы не упустить долгожданный запах ни на секунду. Один-единственный на весь белый свет, нежданно-негаданно ворвавшийся в нос после стольких мучительных лет поиска, этот запах настолько силён, что Стив бы смог следовать по нему и в человеческом облике. Но он боится, что след вдруг потеряется и исчезнет, и бежит, припав к самой земле, периодически царапая нос о колючие кусты и сорняки. Чихает, фыркает, обиженно прижимает уши к голове, но упрямо следует туда, куда ведут незримые следы.       Надо сказать, удравший вампир немного задел его своей выходкой. Будто бы оборотень сам безмерно рад тому, что тем самым существом, фигурирующим в проклятии, окажется представитель расы заклятых врагов. Да ещё и такой упрямый. Но Стив мучился триста с лишним лет, практически потеряв смысл своего существования; он истоптал без малого весь свет, понимая, что пока он блуждает по джунглям, тот, кто ему нужен, может бродить, например, где-нибудь в тундре за тысячи миль от него. Три столетия он неустанно держал нос по ветру, сильнее всего опасаясь, что тем самым спасителем мог оказаться человек, который давно отжил свой век и умер. Нет, он слишком долго бродил по миру, и теперь просто не может, да и не хочет воротить нос от того, кого подсунула ему судьба. А может не судьба, а злое чувство юмора ведьмы, которой он не ответил взаимностью. «Да уж лучше десять вампиров, чем она одна», — угрюмо рассуждает вервольф. Мысленно, разумеется. Потом снова чихает, когда сухой, ничем не пахнущий пушистый ковыль щекочет нос.       Через несколько метров перед ним вырастает старый лесничий дом. Запах ведёт туда, прямиком к покосившемуся крылечку с полуразвалившимся козырьком. В окнах запален свет и мелькают чьи-то силуэты, и Стив не может понять, чьи именно, но бесстрашно шагает за своей вредной и упрямой судьбой, которая сделала ноги и спряталась где-то там.

***

      Не объясняя никому, где он был, Барнс пролетает через весь дом шустрым злобным вихрем и скрывается в своём подвале, запирая дверь. Дом стоит в тишине какие-то несколько мгновений, а потом сотрясается от хохота. Ключ в замке поворачивается, и угрюмый вампир из каморки осматривает всех с недоумением, чуя неладное. — Собирай приданое, упырь. Ты тут больше не живёшь, — выдавливает сквозь хохот Сэм, а Барнс, растерявшийся поначалу, смекает обо всём и зеленеет от злости. — Ах, ты! Да я тебе крылья пообломаю, ты, пичуга несчастная… — Не ругайся, Барнс. Это я послала Сэма за тобой, ради твоей же безопасности. Ты же у нас такой трусишка в последнее время, — говорит развеселившаяся Ванда, а Джеймс раздосадованно скрипит зубами: — Я не трус, ясно тебе? — Зато тебе не придётся теперь всё нам рассказывать. — А я и не собирался! — отрезает злобно Джеймс и хлопает дверью так, что с паутин по углам массово слетают все пауки и разбегаются по полу. Сначала врассыпную, с перепугу, а потом гурьбой к наташиным ногам. — Тем более, — отзывается Наташа, собирая с пола своих ядовитых любимцев и рассаживая по местам. Джеймс подпирает дверь с другой стороны своей же спиной, и думает, как же он умудрился, чёрт возьми, не заметить, что Сокол полетел за ним. Теперь вся глумливая орава, гордо называемая кланом, знает о его проблеме. А он-то полагал, что хуже уже и не придумать. — Вот тебе и объяснение, почему этому парню чихать на все твои защитные чары. Он же их попросту не чует, — глухо бубнит из-за двери Клинт, и Ванда раздражённо хмыкает. — Кое-кто мог бы и извиниться. Я обращаюсь к тому, кто свято верил, что это мой косяк, — повышает она голос, чтобы Барнс точно услышал. Баки упрямо молчит — ему и без того тошно. А когда ему тошно, то от него постепенно становится тошно всем остальным. Но это стандартный вид отношений в стенах этого дома. — Ну и что ты заперся? Как будто конец света произойдет, в самом-то деле, — зовёт по ту сторону двери Наташа, и Барнс, мгновенно багровея от злости, раскрывает дверь и злобно пыхтит какое-то время, подбирая приличные выражения. — У тебя тоже, как у Бартона, со слухом проблемы?! Вер-вольф!       Клинт прожигает Джеймса взглядом насквозь, буквально всем видом говоря, что он ему это ещё припомнит. Романофф фыркает и закатывает глаза. — И что? И что, что вервольф? — упирает руки в бока рыжая вампирша, а Барнс не сразу находит, что ответить. — Я завязал с межвидовыми связями, — наконец, выдаёт он, захлопывает дверь и садится, сползая по ней спиной. За ней опять слышен хоровой хохот. «Вот крокодилы», — с обидой думает Баки, обнимая коленки, и на самом деле не знает, что ему со всем этим делать. — Да ты что? Завязал он, все слышали? А тот персидский джинн, с которым ты спутался месяц назад? А суккуб, которая тебя укусила прям за… — Плохо завязал видать. Где-то развязалось, — со смехом перебивает Ванду Уилсон. — Да хоть десять джиннов! — взрывается вампир, снова отпирая дверь. — Хоть десять, хоть двадцать, пожалуйста. Но вервольф — никогда.       Хлопок двери, звон оконных стёкол, отчаянно падающие в инфарктном состоянии пауки, отборный русский мат. — Что ты так окрысился?! Поможешь несчастному парню снять проклятие, что тут такого? — хихикает Ванда. Дверь открывается в который раз, грозясь вот-вот слететь с петель к чертям собачьим. — Вот как ты запела? Такой, как он, между прочим, убил твоего брата.       Максимофф мгновенно меняется в лице, и Баки запоздало понимает, что перегнул палку и брякнул лишнего. Все вокруг настороженно затихают, а Ведьма вспыхивает гневом, но быстро берёт себя в руки, изо всех сил контролируя свою опасную ауру. Баки виновато смотрит в потолок, попридержав свой пыл. Себе дороже. — Его лохматая клыкастая башка висит у меня над кроватью. Сходи, посмотри, если ты вдруг запамятовал. К остальным представителям волчьего племени я претензий не имею, и тебе не советую, — сдержанно говорит она. — В наше время уже давно нет к ним такой ненависти. Как и у них — к нам. Это ты такой особенный, таскаешь в себе этот чёртов пережиток прошлого. Война уже давно закончилась, можно и попробовать помириться, — всерьёз говорит Наташа. — Помириться, вот именно. А не вот это вот. Почему именно я? Явился и поставил, понимаешь ли, перед фактом, — обиженно бурчит он, а потом пристально смотрит в окно. За его взглядом следит Романофф, и ее губы расползаются в хитрющей лисьей улыбке. До вампирских носов добирается волчий запах, а уши улавливают тихий топот тяжелых когтистых лап. — О, нет.       Хлопок двери и дружный гогот.       Теперь уже из чистой вредности Барнс не собирается выходить из подполья. Сидит на верхней ступеньке лестницы, что ведет вниз, в подвал, но и спускаться пока не торопится. Клан бубнит между собой, периодически посмеиваясь над чем-то, но Джеймс не вслушивается, пропадая в своих думах. А ведь действительно, почему именно он? Выпади эта доля на Наташу, она бы возмущалась не меньше, а вместе с ней и Клинт бы ногами топал от досады. Ещё бы, кому же хочется делить с кем-то свою возлюбленную? Даже если с благородной целью, чтобы помочь вернуть комку шерсти радость жизни в виде обоняния, и всего лишь один разочек. Нет, они бы тоже взбунтовались. Но давать советы каждый горазд, когда вопрос не касается его напрямик. Баки недобрым словом поминает ту самую ведьму, упрямо игнорируя усиливающийся запах оборотня. Злобная женщина, вот уж прокляла, так прокляла, и добавить нечего. Хотелось бы пожалеть вервольфа, но себя-то пожалеть больше хочется, ведь перепало внезапно сомнительное счастье, ни за что, ни про что. — Эй, Джульетта, — язвит под дверью Уилсон. — Там твой Ромео в дверь скребётся. Выйдешь, нет? Что ему передать? — Чтоб проваливал отсюда ко всем чертям! — злобно шипит Барнс, и слышит ещё более настойчивое царапанье крупных жёстких когтей о дубовую дверь и очень жалобный скулёж. — Сдаётся мне, он от тебя так просто не отстанет, — тоном эксперта произносит Клинт, подавая балансирующей на табуретке Наташе пауков, чтобы она рассадила их по паутинкам во второй раз. В дверь скребутся снова, и тут же доносится аромат содранной древесной стружки. Барнс упрямо молчит и не показывается из-за двери, остальные же с интересом наблюдают за тем, как за окном в темноте маячат два острых волчьих уха. — Ну привет, здоровяк, — фыркает Ванда, открывая окно, и две громадные лапы тут же взгромождаются на подоконник, а следом появляется лохматая морда. — Теперь ты официально самый огромный вервольф, которого я когда-либо видела, — произносит ведьма. — Ой, Рамлоу-то как расстроится, когда узнает, что ты его титула лишила, — язвит с табуретки Романофф, а Ванда безразлично хмыкает и пожимает плечами, закутанными в алую шаль. — Этот-то его запросто уделает, — комментирует с дивана Сэм, укладывая на свой бутерброд сырую мясную нарезку в три этажа, а потом обращается к гостю: — Захочешь отвоевать себе стаю — иди на юго-восток. А то их вожак зазнался что-то в последнее время, поставишь его на место. — Хотел бы я посмотреть, как Брок на брюхе перед кем-то ползает, — мечтательно тянет Клинт.       Вервольф безразлично дёргает ухом, шевелит влажным носом, вынюхивая то, что ему нужно и попутно шарит глазами по всей комнатке. Того, кого он ищет, на виду нет, но запах концентрируется здесь. Чуть поодаль, за дверью в тёмном углу комнаты. — Он заперся в своих покоях, залез в гробик и трясётся от страха, — осведомляет Максимофф, без труда понимая, кого ищет новый лохматый знакомый. Гость грустно опускает уши. — Вот из-за таких, как ты, по миру расползаются стереотипы, что мы спим в гробах! — звучит возмущенный вопль из подвала, на который вервольф реагирует мгновенно, и его хвост опять сходит с ума, радостно мотаясь с чудовищной скоростью. — Ты сегодня вылезешь оттуда, или нет? — раздраженно шипит Бартон, аккуратно обхватывает Нату за талию и снимает с табуретки. — Кончай уже ломаться, у нас не принято заставлять гостей ждать. — Ещё неизвестно, к тому же, кому из вас тут больше не повезло, — ворчит Наталья. — Ты, Стив, ещё взвоешь, вспомни мои слова. — Он вещички собирает, скоро выйдет, — мямлит Сэм с набитым ртом. — К утру.       Волчище фыркает, неуклюже переступая на задних лапах, а потом смыкает передние лапы на подоконнике и укладывает на них свою мохнатую голову, с неясной интонацией проурчав о чём-то. Вероятно, показывая, что будет ждать до последнего, если потребуется. Обитатель подвала теряет терпение, а взамен обретает понимание того, что хвостатая судьба от него не отвяжется. Дверь лихо открывается, вероятно, с удара ноги, и угрюмый вампир швыряет в морду вервольфу потрепанные тёмные штаны и однотонную рубаху. Волк клацает зубами, ловит одежду и скрывается за окном, торопливо меняя облик. Звуки волчьей трансформации всегда пугали Джеймса, сколько он себя помнит. Этот жуткий треск деформирующихся костей, звук тянущейся кожи и всегда утробный тихий стон, потому что это, наверное, дьявольски больно каждый чёртов раз. И это только обратное превращение. О перекидывании из человечьего облика в волчий нужно говорить отдельно. Но Баки ни разу не видел обратную трансформацию своими глазами. Ему хватает звуков.       В дверь настойчиво тарабанят спустя несколько мгновений, и Баки быстро отпирает ее, затаскивает счастливого Стивена в дом и толкает к низкому столику, усаживая перед Вандой. Тот продолжает застегивать чужую рубаху, в которую ему жуть, как сильно хочется зарыться носом, потому что вампир носил её в последний раз денёк-другой назад, и она дьявольски хорошо пахнет. — Сними с него проклятье. Ты же сможешь, я знаю, — с вызовом обращается Джеймс к Максимофф, но та качает головой, закусив нижнюю губу, чтобы сдержать улыбку. — Нет, не смогу. И не тебе я буду объяснять, почему, ты все равно в магии ни черта не шаришь. Нельзя снять — и всё тут. — Может, просто не хочешь, а врёшь, что не можешь? — подозрительно щурится вампир, пока его не перебивают. — Ты ведьма? — уточняет Стив, приглаживая растрепавшиеся на макушке светлые волосы, и Ванда кивает, снова переключая внимание на свои старенькие карты, разложенные перед ней в один ряд рубахой вверх. — И возможно, не такая сильная, как твоя. — Да никакая она не моя, — морщится вервольф, а Барнс фыркает, складывая руки на груди. — Надо же, Максимофф во всеуслышание признала, что она не самая могущественная, — едко произносит он, но ведьма его игнорирует. Глядя на Стивена, она разводит руками и пожимает плечами, ничем, мол, не помогу. Стив же не особо расстраивается, преданно поглядывая на фигуранта своего проклятия, что невообразимо веселит всех членов клана. — А чем для тебя сейчас пахнет Барнс? — интересуется было Наташа, но едва Стив открывает рот, чтобы с готовностью поделиться ощущениями, как ему его закрывают. Судя по энтузиазму, загоревшемуся в глазах, ему явно есть, что рассказать. — Твоими тупыми вопросами! — рявкает ей в ответ Джеймс, потом отнимает ладонь от лица оборотня и вытирает её о свои штаны. — Да я же даже не слюнявил, — обиженно бурчит тот, но быстро отходит. Видимо, долго сердиться на свой новоиспеченный объект обожания он просто не может. Объект обожания не оценивает этот факт и медленно выходит из себя. Благоговейная эйфория в искренних голубых глазах его буквально сбивает с толку и почему-то заставляет злиться. Не заслужил он, чтоб на него так смотрели. Но пока Джеймс об этом размышляет, Стив оглядывает всех присутствующих, занимающихся своими делами. Делающими вид, что занимаются своими делами, усердно стараясь не подколоть взвинченного Барнса лишний раз. — Людей ведь среди вас нет, я прав? — интересуется гость, всё так же не имея возможности полагаться на свой нюх. Внешней разницы он не видит. — А, прошу прощения, — хлопает себе по лбу Клинт, а затем представляет Стивену всех, кто находится в доме. Имя, раса, возраст. И ночного гостя немного удивляет столь разномастная компания. — Стив Роджерс, — представляется приличия ради вервольф, но догадывается, что все уже знают, как его зовут. — Откуда ты? — интересуется Ванда, но Барнс тянет Стива за плечо и молча выталкивает из дома, выходя следом. Закрывает дверь с мыслями о том, что ещё несколько минут в компании этой оравы не выдержит. Нужно срочно убраться куда-то, чтобы никому больше не нагрубить и не потерять терпение.       Безымянный клан оживлённо шушукается, едва за ушедшими закрывается дверь. Барнс пока что молча тащит вервольфа за собой, и раздраженно скрипит зубами, когда слышит за спиной шорох перьев и стук оконной рамы. — Я набью пухом с твоей задницы свою подушку, если ты, вуайерист пернатый, опять полетишь следом! — злобно кричит куда-то вверх Джеймс, и Сэм с клекотом, подозрительно похожим на смех, устремляется в противоположную сторону леса и исчезает за верхушками сосен. Стив прокашливается, не то от смеха, не то от смущения. — Занятные у вас взаимоотношения. Обычно в семью объединяются представители одной расы, а не как у вас, — задумчиво подмечает Роджерс, на что вампир лишь пожимает плечами. — Мы все раньше, как ты, одинокие блуждали. Каждого откуда-то выставили пинком под зад, — говорит Баки, оглядываясь на дом, а потом смотрит на своего спутника. — Но ты не обольщайся, места для кочующих отшельников у нас закончились. Ищи себе приют среди другого сброда, — предупреждает он оборотня, но тот безразлично молчит, отворачивается и ищет глазами луну. — Я был в семье. Свора Красной луны. Ну, знаешь, это... — Крупнейшая ирландская стая, да, — поспешно кивает вампир, ногой сбивая кучку жухлых листьев у себя на пути. Невольно выучишь все стаи, если убивал с каждой по чуть-чуть во время Бойни. Джеймс копается в закромах памяти, вспоминая, мог ли встречать Роджерса на войне. Нет, абсолютно точно не мог. Иначе случилось бы то, что случилось сегодня, иначе пророческая часть проклятия сбылась бы. Но вот что интересно, чем бы это тогда закончилось? Баки точно не стал бы убегать, и на разговор бы время не тратил. Вероятно, один из них принял бы свою смерть от другого. — Прогнали меня оттуда в тот же год, когда я получил проклятие. Сказали, зачем я им сдался такой… Такой… — Дефективный? — подсказывает Баки. — Примерно так, - соглашается Стив, но хмуро сводит брови.       Они шагают и молчат некоторое время, пока в человечье-волчьих глазах отражается луна, идущая на убыль. До рассвета ещё несколько часов, мёртвая осень катится к Самайну, растягивая свои ночи и урезая дни. Где-то очень далеко горит костер, и запах жжёных веток хвороста дотягивается до вампирского носа, но не до волчьего. Сосны растут все выше вверх с каждым шагом, и прячут своими верхушками луну, плывущую следом. И тогда Стив снова смотрит под ноги. Смотрит и молчит. Баки не знает, зачем он увёл вервольфа, куда они теперь идут, и говорить о чем с ним, он тоже не знает. Но вопрос рождается незамедлительно. — Та ведьма. Что с ней? — интересуется вампир, но почти уверен, что знает ответ. Ничего хорошего, вероятно. Стиву немало лет, и он более, чем сдержан, а Барнсу есть, с чем сравнить, ведь приходилось иметь дело с молодыми щенками, которые впадают в ярость и трансформируются, выходя из себя практически от любого постороннего чиха. А уж если чихнул вампир… — Я убил её, — признается Стив. Виновато и тихо, будто Джеймс его за это отругает, как следует. Сомнений не было. Баки качает головой, но отчасти оборотня понимает. После такого жизненно важного лишения, как нюх, он бы и сам, вероятно, рвал и метал. А с тем, кто все это устроил, не стал бы церемониться. — Что, она действительно была настолько плоха? — Скорее характером вздорна, отчего портилось общее впечатление. Все банши такие, но эта особенно отличилась. Будь я с ней, быстро бы лапы протянул. — Ты ведь мог её припугнуть. Заставить как-то снять с себя проклятие. — Знаешь, ситуация-то не из плохих, если хорошо подумать, — резко отвечает Стивен, внезапно останавливаясь, когда слышит укор в голосе вампира. Джеймс тормозит и оборачивается, непонимающе глядя на спутника, а тот топчется на месте, и Баки только сейчас замечает, что обделил его обувью. Вервольфу, видимо, не привыкать бегать босиком. — Я имею в виду, все могло быть намного хуже. Если бы в проклятии говорилось, что я должен убить этого неизвестного, чтобы вернуть свой нюх, то у нас с тобой был бы короткий разговор. Точнее, разговора бы не было вовсе. Все закончилось бы, возможно, ещё вчера. А при текущем раскладе я бы не тронул тебя, даже если бы догнал прошлой ночью. Надеюсь, ты не забыл, какая фаза луны была во время нашей первой встречи?       Баки даже немеет на некоторое время, понимая, насколько оборотень прав, и каким мощным было бы его стремление прикончить того, с чьей смертью оборвутся вековые мучения, если бы того требовало проклятие. Джеймс бы конечно тоже столбом не стоял, но и волк, вероятно, дрался бы, как в последний раз. И прошлой ночью он явно приложил бы больше усилий, чтобы догнать вампира, если бы проблема решалась кровопролитием, а не... постелью? Баки ухмыляется и качает головой. — Этот вариант проклятия, кстати, был бы к месту, если бы мы встретились на войне, — подмечает он, возобновляя прогулку. Оборотень догоняет его несколько секунд спустя. — Я не участвовал в Бойне. Я с людьми воевал, с нацистами. Ну, то есть, против нацистов, — докладывает Роджерс. — До капитана дослужился, между прочим. Знаешь, люди как-то больше меня ценили, чем собратья по стае. В Бойне я бы долго не протянул, без нюха-то. Своих от чужих отличить не в состоянии. А так, неплохо дерусь в рукопашной. Стивен замолкает, а Баки хмыкает. — Надо же, даже людям пригодился. У тебя была именная миска? — Оставь собачьи шуточки. Обойдемся без них, — недовольно, и даже с нажимом произносит Роджерс, и напрасно. Для Барнса это, как красная тряпка для быка. — Что, совсем ничего собачьего? Ты даже за палочкой не бегаешь? — фыркает вампир и слышит, как Стив скрипит зубами. Баки делает шаг в сторону, на всякий случай. — Нет. Бегать за палочкой — пёсий инстинкт, приобретённый после приручения человеком. Волки выше этого, — недовольно чеканит Роджерс, и вампир несколько минут молчит. — А у меня есть фрисби, если хочешь знать. Красивая такая игрушка, полосатая, под цвета американского флага раскрашена.       Баки выжидающе смотрит на своего спутника, шире растягивая рот в ухмылке. Стив молчит, сердито шагает рядом, изо всех сил хмурится и смешно сопит. Самообладания, однако ж, не теряет. Ворчит что-то совсем неразборчивое, а потом отворачивается. — А летает быстро?       Вампир сгибается пополам и хохотом шугает ухающих на ветках сов в радиусе десяти метров, полевых мышек и даже притаившегося зайца в количестве одной штуки, который пулей вылетает из-за кочки и несется восвояси. — Вот я же просто спросил. — Ну конечно, фрисби — это же вам не пёсья палочка. — Заткнись.       Стивен уходит вперёд, отчаянно игнорируя смешки развеселившегося вампира, но, как и тогда, в доме, долго злиться на него не может. Зная это, Барнс уверен, что ему теперь сойдёт с рук все. Стивен догадывается, что вампир сделал такой вывод, и ему остаётся только горестно вздыхать. — Как тебя зовут? — спрашивает, наконец, вервольф, потому что начали они явно не с того, а Клинт представил ему всех, кроме, собственно, самого Барнса, будучи уверенным, что они уже познакомились. — Джеймс Барнс. Для друзей Баки, — некоторое время спустя отвечает вампир, перепрыгивая через поваленное грозой дерево, поросшее мхом с северной стороны. — Баки. — Ты не друг. Мы не друзья с тобой, — предупреждающе произносит тот, но вервольф лишь пожимает плечами. — Конечно.       Вампир хмуро смотрит на оборотня, и тот снова ищет луну на небе и замечает его взгляд не сразу. Но останавливается, когда обращает внимание, и тянет Джеймса за локоть. Тот сбавляет шаг, недовольно ворчит, норовя отойти подальше, и неосознанно, по привычке морщит нос. Инстинкты бьют тревогу, и нужно как следует постараться, чтобы утихомирить их и убедить, что опасности нет. — Тебе настолько неприятно? — вкрадчиво спрашивает Роджерс, заглядывая новому знакомому в глаза. Тот старательно отводит взгляд, но делает полный вдох. Однообразная волчья вонь, мерзкий запах мокрой свалявшейся шерсти — это то, что он чувствует периодически, проходя рядом с владениями американской стаи. Стив пахнет той же шерстью, но тёплой, будто нагретой у костра, или у камина. Пахнет листьями и веточками, которые запутались где-нибудь в меховой шубе от того, что волк по-щенячьи катался на спине, подставляя живот последним тёплым солнечным лучам. Стив пахнет тёплым осенним лесом и еловыми иголками, вот только сам он, получается, об этом не знает. — Терпимо, — вредничает, однако, вампир, безразлично пожимая плечами. Стивену, кажется, достаточно и такого ответа для искреннего счастья. Он протягивает руки к Джеймсу. — Можно ведь? — Скоро рассвет, — мнётся на месте Барнс, а вервольф, чувствуя неуверенность, сгребает его в тёплые тиски своих рук. Вампир возмущенно кряхтит, ёрзает, хочет провалиться сквозь землю и одновременно глушит инстинкт, который трезвонит о нападении врага. Напавший враг же в это время зарывается носом куда-то слева, в самую шею, будто собрался по-вампирски вогнать клыки в холодную кожу. Но он этого не делает, лишь щекочет своим дыханием и втягивает воздух полной грудью, долго и с наслаждением. — Я говорю, солнышко скоро встанет, и всё, — ворчит вампир, кое-как справляясь с неловкостью. Когда мелешь языком, все остальное не так сильно сбивает с толку. Волк не обращает внимания. Баки обречённо стукается лбом о его плечо, терпеливо ожидая, когда тот надышится вдоволь.  — Знаешь, я к тому говорю, что если прекратить глупые обнимашки прямо сейчас, то вполне успеешь своё чертово проклятье снять. Понимаешь, да, о чём я? Если ты вообще, конечно, не задумал начать конфетно-букетный период. Обойдемся без него, хорошо? — не затыкается Барнс, но его стискивают ещё сильнее, и холодную шею опаляет довольный теплый шепот: — Как же долго я тебя искал.       Вампир тяжело вздыхает и цокает языком, понимая, что его бессовестным образом игнорируют. Тело мигом отзывается реакцией на горячее дыхание, нагоняя волну мурашек и черт знает что еще, а руки послушно смыкаются на спине Роджерса, превращая глупые обнимашки в полноценное объятие.