В 72-м

Впервые я увидел тебя на школьной линейке первого сентября. Двор был полон, с крыльца школы вещали что-то назидательное о важности образования, а я стоял в последних рядах с нелепым букетом георгинов и чувствовал себя ужасно неловко. Новый город. Новая школа. Я опоздал и не успел ни с кем познакомиться. То и дело на меня бросали любопытные взгляды мои предполагаемые одноклассники. Я отвечал им тем же, но скорее только из вежливости. Мне решительно не нравилось все, что меня теперь окружало. Я не хотел никуда переезжать. Но отец сказал — надо — и деваться было некуда. Убито вздохнув, я обвел тоскливым взглядом собравшихся. И заметил тебя. Я еще не знал ничего о тебе, но решил, что мы обязательно будем друзьями. Абсолютно неожиданно для себя и совершенно спонтанно. Просто в голову пришла эта странная мысль и прочно засела там. Бывает же, что вот видишь человека и понимаешь, что хочешь с ним общаться. Ты стоял, прислонившись спиной к стене, в расстегнутой на две пуговицы рубашке, без галстука, держа в руке снятый пиджак, и смотрел в небо. Абсолютно не реагируя ни на что вокруг. Вокруг тебя тоже никого не было — такая своеобразная мертвая зона полтора на полтора метра. Мне показалось, ты был… измучен? У тебя был настолько тоскливый и усталый взгляд… Я хотел было подойти, но не решился, лишь то и дело поглядывая в твою сторону. Так продолжалось минут пятнадцать, пока сквозь толпу к тебе не протиснулась откровенно квадратная бабища в ужасающе огромных очках. Это нечто всплеснуло руками и недовольно затараторило, то и дело срываясь на фальцет: — Сашенька! Ты почему здесь стоишь? Иди-иди, скоро твое выступление! На мгновение в твоих глазах мелькнуло раздражение. Я думал, сейчас ты скажешь ей что-нибудь не очень вежливое, но ты мягко улыбнулся, кивнув. — Не беспокойтесь, Людмила Владимировна. Я все помню. Бабища удовлетворенно поправила очки и потащила тебя за собой. Мне даже стало жаль тебя. В последний момент ты, видимо ощутив мой сочувственный взгляд, обернулся и посмотрел прямо мне в глаза. На твоем лице мелькнула вымученная улыбка, и ты окончательно затерялся в толпе. Отвернувшись, я обнаружил, что с силой сжимаю многострадальный букет. Разжав пальцы, я посмотрел на свою ладонь: она мелко подрагивала. Как странно… Тебя зовут Саша. Я не забуду, пусть мы еще и не знакомы. По толпе прошел шепоток, ребята будто оживились, переговариваясь и улыбаясь. Я завертел головой, силясь понять, что стало причиной. Линейка закончилась? Но, оказалось, нет. Та же толстая учительница своим визглявым громким голоском объявила: — А сейчас, в честь этого замечательного праздника, для нас сыграет Александр Уман! Толпа, абсолютно равнодушная до этого, вдруг зааплодировала. Я тоже похлопал, с интересом вытягивая шею, чтобы лучше разглядеть, кому здесь так рады. И это… оказался ты! Я удивленно и с еще большим любопытством уставился на крыльцо школы. Ты даже не потрудился застегнуть рубашку, вышел, улыбнувшись нам кошачьей улыбкой, держа в руках гитару, и заиграл. Это было потрясающе. Я не помню, что именно ты играл, но это было… невероятно. Оставшуюся линейку я не запомнил. Очнулся, когда учительница представляла меня классу. Мне, к слову, повезло. Моим классным руководителем не стала Людмила Владимировна. Как я узнал на следующей же перемене, она была завучем и вела химию, обожала придираться ко всему, что движется, и донимать окружающих советами. Что ученики, что преподаватели старались лишний раз не встречаться с ней, но было одно исключение: ты. На мой вопрос о парне, так классно играющем на гитаре, меня буквально оглушили восторженными воплями. Оказалось, что ты местная знаменитость, зовут тебя Шурой и ты любимчик всех и вся. Мне даже шепнули на ухо (по большому секрету!), что если совсем все плохо будет с учебой, можно попросить Шуру — за небольшой презент поможет разрулить конфликт и с учителями, и с Люткой (как они звали завуча) и подтянуть оценки. Но это только в крайнем случае, ты терпеть не можешь, когда тебя дергают по мелочам. В общем, домой я ушел, переваривая огромное количество информации, чудом не врезавшись в какой-нибудь столб. Весь вечер просидел, как в прострации. Все почему-то валилось из рук, да и не хотелось мне что-то делать. В голове бродила каша из мыслей, большинство из них были о тебе. А потом как-то случайно… Взял тетрадь и начал их записывать. — «И глаза черней, чем ночь…» — повторил я последнюю строчку, отложив карандаш. Никогда не писал стихов. А тут надо же… Ты очень странно на меня влияешь. Спрятав тетрадь подальше, я решил лечь спать. Утром меня немного отпустило. Я даже сумел неплохо пообщаться с одноклассниками. А выходя из школы, завернул за угол и снова увидел тебя. Ты курил в компании друзей, но почти не разговаривал с ними. Так, изредка кивал или пожимал плечами. Когда я проходил мимо, ты вдруг посмотрел на меня и улыбнулся. Я вздрогнул. Куда делась моя знаменитая наглость? В прошлой школе не было ни одного парня, с которым бы я не подрался, а тут не могу даже просто подойти познакомиться. Ответив натянутой улыбкой, я побыстрее убрался от школы. С того дня и начались мои метания. Мне до зубного скрежета хотелось с тобой познакомиться, но каждый раз, как я набирался-таки смелости подойти, что-нибудь меня останавливало. То не вовремя прозвеневший звонок, то твои друзья, то учителя, то ты сам спешил куда-то… В общем за месяц я так и не смог даже сказать тебе «привет». Это было весьма… Прискорбно. И порядком выбешивало. Свою злость я срывал на знакомых парнях и одноклассниках, за что очень быстро прослыл тем еще бандитом. Но, как ни странно, девочкам это очень даже нравилось. Если парни, которым я накануне поставил фингал, старались демонстративно отсесть подальше, то девочки вокруг меня крутились постоянно. Не, и они под час раздражали, порой даже больше, чем парни, но срываться на них я считал ниже своего достоинства. Тетрадка с самым первым стихом теперь постоянно лежала у меня в сумке. Иногда, убедившись, что никого рядом нет, я доставал её и начинал что-нибудь черкать. К моему удивлению в один прекрасный день она вдруг закончилась — я исписал её всю, включая обложки. В тот день я брел по парку. Листопад был в самом разгаре, под ногами шуршали кленовые листья. А я потирал новый синяк на скуле. Неспешно приближался вечер. Солнце начинало понемногу садиться, отчего было особенно красиво. Я уже по привычке выудил из сумки тетрадь — уже другую — и принялся что-то сочинять на ходу, чтоб отвлечься от сумрачных мыслей. Узкая тропка, на которую я свернул, вывела меня к каким-то развалинам. За тем, что, по-видимому, когда-то было домом, поблескивало озерцо. Не долго думая, я направился туда, как вдруг заметил тебя на дощатых мостках у самой воды. Ты держал на коленях гитару, но не играл, а просто сидел, прикрыв глаза. Идея пришла сама. Я быстро вырвал из тетрадки листок с наиболее удачным (по моему мнению) стихом и решительно направился к тебе. — Кхм, привет, — я затормозил в паре метров от тебя, сунув листок в карман. Ты обернулся, удивленно приподнимая бровь. — Здравствуй. — Ты ведь Шура, да? — я впервые видел тебя так близко и теперь разглядывал каждую мелочь; ты кивнул. — Я Лёва. Я шагнул ближе, протягивая руку. — Рад знакомству, — ты улыбнулся и немного подвинулся, предлагая мне тоже сесть. Я плюхнулся рядом, решая сразу перейти к делу. — Мне сказали, ты разбираешься в стихах. — Хм, ну, может, есть немного. А что? — ты опустил подбородок на руки, продолжая улыбаться. — Мой знакомый, сосед по подъезду, пишет стихи. Но он не уверен, что их стоит кому-то показывать… Может, оценишь? — Хм, давай, — ты задумчиво прищурился. Я вытащил из кармана листок и подал тебе. Ты пробежался глазами по неровным строчкам (а мне впервые в жизни стало стыдно за свой корявый почерк и ошибки), кое-где задерживая взгляд, а потом просмотрел на меня. — Довольно неплохо. Немного наивно, ритм хромает, но для начала сойдет, — ты вернул мне листок. — Ты же недавно в городе? — Да. Так заметно? — я был несколько удивлен такому вопросу, в конце-концов, может, я просто учился в другой школе… — Нет, просто я знаю здесь всех, — ты рассмеялся, глядя на мое вытянувшееся лицо. — Вот-вот, был бы отсюда, знал бы это. Я тоже улыбнулся, про себя добавив: «Тебя здесь тоже все знают». Слово за слово, разговор пошел живее. Ты оказался очень умным, мне даже становилось немного неловко, если я не до конца понимал твою мысль. Но это было интересно. Гораздо интереснее, чем со сверстниками. Ты был старше на два года, а казалось, что как минимум на пять лет. Я не заметил, как пролетело время. В какой-то момент луч заходящего солнца попал мне прямо в глаза. Проморгавшись, я обнаружил, что уже закат. — Ладно, пора мне, — я поднялся, вспоминая, что обещал матери прибраться в комнате к её приходу. — До встречи. — Увидимся, — ты улыбнулся, пожав мне руку. — Кстати, Лёв, — окликнул ты, когда я уже спускался с мостков, — в следующий раз приноси остальные стихи! Я обернулся, глядя на твою хитрую улыбочку, и понял, что краснею. Буркнув что-то нечленораздельное, я пулей скрылся за деревьями. Лицо и уши просто горели. Я остановился метрах в двухстах и прижался спиной к дереву. Ты понял. Как?! Где я прокололся? Так стыдно мне еще никогда не было. И ведь точно с самого начала знал! И даже ни словом не обмолвился… Выдохнув, я сделал небольшой крюк, вернувшись к развалинам с немного другой стороны, и уселся за обломками кирпичной стены. Отсюда меня не было видно, зато я мог наблюдать за тобой. Прислонившись затылком к кирпичам, я достал тетрадь и вложил вырванный листок. Надо будет подклеить. Ты посидел какое-то время, а потом принялся наигрывать что-то на гитаре. Ты играл до самой темноты, а я сидел и слушал, напрочь забыв, что обещал матери…