В 72-м

Холодно. В последнее время это ощущение не отпускает меня. На улице середина лета, а я готов завернуться в шерстяной шарф, лишь бы проклятый лед перестал сжимать грудную клетку. Я знаю, почему так происходит, но не могу ничего с этим поделать. Собственное бессилие, пожалуй, худшее во всей этой ситуации. Лето утекает минутами сквозь пальцы. Я не замечаю их. К холоду постепенно примешивается одиночество. Формально один я никогда не был — свихнулся бы окончательно, но знакомые со двора — совсем не то. Им не расскажешь всего, не объяснишь… Родители снова в разъездах. Сжимаю зубы. Раньше их отсутствие так не цепляло. Во мне словно что-то с треском ломается день за днем. Я хочу выговориться, но не знаю, кому. Звонит телефон. Мать. Дядя протягивает мне трубку. А мне словно ошейник на горле затянули — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Разворачиваюсь и ухожу, не хлопнув дверью. Но хочется очень. Я же «прекрасный Шура», мальчик-паинька, хорошист и помощник для все и каждого. Как же вышло, что мне сейчас помочь некому? Кажется, это называется «черный юмор»… Завтра сентябрь. Уже. Выпускаю дым в по-осеннему темную ночь. Я понемногу привыкаю к мысли, что… И хочется кричать. Привычка не спасает от боли. Окурок летит в распахнутое настежь окно. ТЫ не пойдешь завтра в школу. И после завтра тоже, и через месяц… Опускаю голову на скрещенные руки и просто сижу. Время исчезает. Кажется, что прошло не более десяти минут, когда мне на плечо ложится рука. — Саш. — Я Шура, — поправляю по привычке, едва не огрызаясь. Окно закрыто. На горизонте алеет светлая полоса. Который час? Я вижу в отражении стекла собственные покрасневшие глаза. Становится стыдно за свою резкость. Дядя, пожалуй, единственный, кто видит меня насквозь. Знает, что «прилежный ученик» прогуливает уроки, курит, забивает на домашку и шляется по стройкам не пойми с кем. Знает, что сейчас ему хочется выть, как чертов волк на луну, но через несколько часов, на линейке, никому и в голову не придет, что вечный оптимист и заводила Шура, стоит, уткнувшись лбом в плечо самого родного человека, и едва не плачет. Школьный двор забит людьми. Шум, обрывки разговоров, музыка… У меня болит голова — сказалась бессонная ночь. Хочется сбежать куда-нибудь подальше, но я же местная «звездочка». Со мной норовит поздороваться каждый второй. То, что обычно было в радость, сейчас просто невыносимо. Уже закончились линейки первоклашек и выпускников. Сейчас моя параллель и шестые, и можно будет отпроситься, сославшись на плохое самочувствие и усталость. Перебираюсь подальше от галдящих ребят и вещающих со сцены давно приевшиеся речи учителей. Наверное, сидеть всю ночь у окна было плохой идеей. Мне жарко, голова немного кружится. Странно для, в общем-то, прохладного дня. Ко мне больше никто не подходит, и я позволяю себе немного расслабиться. Снимаю пиджак, запрокидываю голову, прислонившись к стене, и смотрю куда-то вверх. И не сразу замечаю, что на меня тоже смотрят. Украдкой перевожу взгляд. Парень, шестиклассник. На лицо симпатичный, русоволосый. Но что-то мне подсказывает, тот еще оболтус будет. Рассматривает меня долго. Я тоже не могу припомнить, чтобы видел его раньше. Новенький? Приезжий, скорее всего. Занятно. Он колеблется, явно хочет подойти, но не решается. Ну, смелее. Я уже даже не против. Что-то такое мелькает в его взгляде. Цепляет. Ладно, если гора не идет к Магомету, значит, Магомет пойдет к горе. Познакомлюсь сам, если не забуду. Он вдруг напрягается и смотрит куда-то вбок. Оу… какое счастье. Лютка рассекает толпу как ледокол суровые северные моря. Вот же назойливая баба… Ведь двадцать раз уже обсудили все. — Сашенька! Твою мать. Спасите Сашеньку, кто может… Мои уши больше не выдержат ее визгливого фальцета. Приходится призвать всю силу воли, чтоб не поморщиться. -…Я все помню, — стараюсь выдавить самую милую улыбку, на которую вообще сейчас способен. Вроде сработало. Тащусь за Люткой, но мельком все же оборачиваюсь. И понимаю — нихрена. Тот самый парень хмурит светлые брови и, кажется, готов запустить в кого-нибудь своим уже изрядно помятым букетом. Губы сами складываются в усталую улыбку. Оказывается, вы отвратительный актер, Шура. На следующий день не могу встать с постели. Комната подозрительно качается перед глазами. Заглядывает дядя, хмурится. Касается рукой моего лба. Боги, холодная, какой кайф… — Спи, я вызову врача, — лохматит мне волосы. Я что-то мычу в ответ, проваливаясь в мутный сон. Из дома меня не выпускали две недели. Мне показалось — вечность. В четырех стенах, один на один с собой. И никуда не деться от извечный мыслей. Несколько раз звонил телефон. Я не брал трубку. Было страшно, что это окажется мать или отец. Мне не хотелось слышать их. Я уже не помню, когда мы виделись в последний раз… Наконец, врач посчитала мое состояние удовлетворительным. Никогда особо не жаловал школу, но то утро было самым счастливым за последние два месяца. Не один. Некогда думать, некогда вспоминать. Я закрутился в повседневных школьных делах, чувствуя, как отходят на второй план мои собственные проблемы. Тем хуже было оставаться одному. Вечерами мысли одолевали с удвоенной силой. Я ворочался, не в состоянии уснуть, и, в конце-концов, тихо одевался и уходил гулять. Возвращался после полуночи и заставлял себя уснуть. А потом начинался день. Я давно забыл про парня с линейки, с которым хотел познакомиться. Но он меня, видимо, помнил. Сегодня хотелось посидеть в тишине. Забрав гитару, ушел на озеро. Свои давно знают, что там меня лучше не трогать. Вот и славно. Мелодия не шла. Солнце золотило рощу, бликовало на воде, а мне опять было холодно. И в общем-то день был теплый. Очередной вдох. Заталкиваю воздух в легкие почти силой. Зря я уперся сюда один. Хоть девченку бы какую позвал, она б болтала о чем-нибудь, попросила сыграть, и не было бы снова плохо. Давит. Прикрываю глаза, почти физически ощущая удавку на горле. За спиной зашуршали листья. Только не сейчас, пожалуйста… — Привет. Оборачиваюсь, и брови сами приподнимаются от удивления. Надо же, решился. — Здравствуй. — Ты ведь Шура, — киваю, — я Лева. Протягивает руку и смотрит так серьезно-серьезно. Мне становится смешно от этого взгляда. Как будто если я сейчас попрошу его уйти, это будет мини-концом света для него. — Рад знакомству, — а что же? Действительно рад, в какой-то степени. Спрашивает меня про стихи. Забавный мальчик. С наивными глазами. Голубыми по закону жанра. Протягивает мне листок. Замечаю, как дрожит ладонь. Наверняка же сам сочинял, а не какой-то там сосед. У меня не то чтобы особо изысканный вкус, но написана абсолютная лажа. Подбираю слова, чтоб не задеть сильно. Почему-то не хочется делать ему больно. Разговор завязывается сам собой. Не припомню, когда мне в последний раз было так легко с кем-то общаться. Но эти его глаза… Совершенно наивное существо, у которого все чувства на лбу написаны. Он в восторге. От меня? От себя? Черт разберет, но он не может скрыть радости от того, что теперь знаком со мной. Это так странно… Он улыбается, рассказывает что-то смешное, и я не могу не улыбаться в ответ. — Пора мне, — ты растерянно моргаешь, ослепленный солнечным зайчиком, отскочившим от воды. — Увидимся, — жму на прощание руку и не могу отказать себе в маленькой шалости. — Кстати, Лёв, в следующий раз приноси остальные стихи! Ты едва не спотыкаешься, оборачиваешься на краю мостков, где мы сидели. Вскидываешь на меня смущенные светлые глаза, и я понимаю, что этот взгляд не забуду уже никогда. Убегаешь. А я не могу перестать улыбаться. Пальцы ложатся на струны. Я не задумываюсь о том, что играю. Просто впервые за долгое время я играю для себя, просто потому что хочу. И, кажется, дышать становится немного легче. Хорошо, что ты пришел, Лёва.