Лучше бы я тогда умер

      — Итак, если предположить, что данная параллель… — увлечённо продолжал Миракл, шагая по залу. В теории его должны были слушать целых два человека, на деле же не слушал никто. И на то были свои причины.       Ляхтичу это всё было элементарно неинтересно. Он устал от всего этого дерьма ещё в самом начале. Поэтому сейчас Марк спал с открытыми глазами, даже забыв убрать в причёску выбившуюся прядь волос. Нарушив привычную идеальность. Он уже давно не спал крепким сном.       И нет, не содрогался в кошмарах, мучаясь в душащих объятьях страха. Накрывшись одеялом в собственной кровати, парень не ощущал спокойствия. Желание уснуть словно исчезало, растворившись во тьме. И Марк лежал, лежал, бессмысленно смотря в потолок и пытаясь заснуть раньше трёх утра.       Последнее время он часто не мог сосредоточиться, вспоминая тот случай. Когда глупая фейра даже не вспомнила про то, что дверь можно как-то закрывать от посторонних эферами. Когда он понял, что может хотеть Огневу. Когда мир перевернулся и рухнул в бездну.       Сама Огнева пыталась слушать слова Миракла. Тщетно. Мысли рваным ритмом отбивали в голове одну фразу: «Фэш умер. Фэш умер. Фэшумер». Бесконечно повторяя эту фразу, словно именно она помогала выжить. Особенно выжить рядом с Ляхтичем.

***

      Тогда Часовня Эфларуса стала переломным местом. Местом, где странный прерывисто-неравномерный свет осветил его. Ляхтича. Ляхтича, в зрачках которого не было самого Ляхтича (чёртовы каламбуры). Лишь глубокая тьма, которая балансировала на грани реальности и бреда.       Потом всё слишком закрутилось. Пустые слова, что Огнева может стать временем. Пустые слова об её отце. Пустые слова об её ошибках. Всё пусто. Когда дух Астрагора вылетел из тела Марка, тот упал на пол, сливаясь цветом кожи с полом. Как же глупо.       Василиса медленно подошла к его телу, автоматически нащупала пульс, который с трудом ощущалась на его внезапно тонком запястье. Жив. Непонятно зачем.       — Фэш Драгоций, — произнесла Василиса, прежде чем осознала, что его нет. Егонет. И чёрт знает, жив ли тот человек, из-за которого она держалась и шла на безрассудные поступки.       Ощущение собственной полной и всепоглощающей беспомощности. Опять всё сделалось без её фактического участия. Опять она лишь пешка. Как же хотелось закрыть к чертям эту книжку с изрядно надоевшими приключениями и подвигами. Жаль только, что эта книжка закрывалась лишь со смертью. И то не факт.       Потом опять чёртов круговорот событий, половина из которых уже стёрлась, расплылась в памяти Огневой. Астрагора зачасовали, заточили в шкатулку, после того, как его тело обратилось в воздушный прах. Зодчий круг в полном составе. Зачасование отца, который перед смертью наконец-то сказал правду. Вот и настал тот самый момент.       Как же это всё не вовремя, господи.       Появилась Чёрная королева, зачем-то сжимая в руке крошечный кусок янтаря — точно такой же, как у них с Фэшем. С Фэшем. Что с ним твориться сейчас. Странно-спокойным при таких обстоятельствах голосом королева выполняет такие же странные действия. А потом Марк поднимается, словно из мёртвых. Пошатываясь, соскальзывая всё ещё мертвенно-белой рукой с отполированной стены.       Ноги Василисы подгибаются, когда Миракл произносит одну фразу: «Фэш умер». И мир становится красочной кутерьмой, которую поглощает тьма. В то время как Ляхтич произносит слабым голосом:       — К чертям такую жизнь.       Затем и вокруг него начинается чёртово колесо людей, которые идут. Зодчий круг. Маришка. Почему-то даже Орден Дружбы, правда, с мрачно-похоронными лицами, что в данной ситуации успокаивает.       — Всё нормально, Маришка, — пытается сказать Ляхтич, правда почему-то произносит это прямо на ухо Фрезер. Та усмехается своей добродушной гримасой.       А следующее утро Василисы продолжает бред вчерашнего дня. Родион Хардиус с хитрой усмешкой объясняет, а что же, всё-таки, было вчера. Вот только молчит об одном. Что Фэша нет.        — Да, великий Дух теперь живет в янтарной шкатулке. И это во многом твоя заслуга, Василиса Огнева.       Сил не хватает, чтобы задать один вопрос. Простой, словно пример по арифметике в первом классе.       — А Маркус сейчас вполне хорошо себя ощущает, спасибо Чёрной королеве за это… — мужчина уважительно качает головой.       У Василисы не хватает дыхания. У чёртова Ляхтича всё хорошо. А у неё нет.       — Она даже планировал помогать нам с Драгоциями в постройке Золотого Моста. Так что не так всё плохо.       Комок подступает к горлу. И это нереально скрыть от пристального, рентгеновского взгляда Родиона Хардиуса. Тот прерывает свой монолог, чтобы тихо произнести: «Василиса, Фэша уже не вернуть».       — А что будет со мной в безвременье? — после долгой, слишком долгой тишины произносит Василиса, глядя пустыми глазами в стену. Словно Фэш сейчас выйдет из неё, сказав, что это всё глупый розыгрыш.       — Как и прежде, многое зависит от твоего решения, — мужчина пожимает плечами. — Ты сможешь выбрать любую временную параллель. Но учти: тебе придется начать все сначала. Как только ты уйдешь, здесь тебя все забудут.       Тебя забудут все. Все, кто остался в живых после времён этого чёртового безумия.       — За пять минут до полуночи перед тобой появится старое, потрескавшееся зеркало. Не удивляйся — ему больше тысячи лет… Просто шагни в него, и всё.       И всё. Слишком многозначительное слово. Сейчас оно вообще не в тему. Василиса мрачно кивает, лишь краем уха слушая Родиона Хардиуса. Ничего интересного. Сейчас плевать даже на собственную, истерзанную до клочков судьбу.       — …все у тебя наладится… со временем. — И в последних словах отчётливо слышна горькая, тёмно-мрачного цвета ирония. Убийственная, смертельная в своей тяжести.       А со временем ни черта не наладится. Надежды нет. Абсолютная пустота. Василиса делает хриплый вдох, прежде чем пойти к друзьям. Которые живы. Которые пока что помнят. Но только пока что.       На выходе из дверей Василису действительно ждут. Ребята — привычные, знакомые до малейшей трещинки на зубе и нелепой привычки в характере. Изменившиеся за эти годы. Они выросли. Вся эта кутерьма со Временем здорово ломает психику, заставляя стать старше.       — Василиса! — как ни странно, но у Захарры сохранился её крышесносящий оптимизм, — Мы так переживали!       А у Огневой еле хватает воли на полудохлую усмешку, призванную изображать радость. И в объятиях друзей она больше не ощущает себя так привычно и тепло.       — Мы волновались!       — Да, вся эта… — наперебой принялись произносить все присутствующие, пытаясь стать единым многоруким и счастливым чудовищем, обнимавшем Василису.       — Как я рада, что вы в порядке! — наконец произносит девушка, когда её из своих медвежьих объятий выпускает Маар.       — Даже если я в порядке, м, Огнева? — рядом с Василисой слышится это концентрированное ехидство.       Пауза. Неловкая и болезненная одновременно. К Ордену Дружбы медленно, оттягивая момент, приближается Маркус. С привычной гримасой ехидства. И идеальностью во всех своих чертах.       А Огнева сразу вспоминает, кто должен быть на месте этого идиота. Человек, который был лучше, является лучшим, будет лучше. В другом мире.       — Иди отсюда, Ляхтич, — Ник расправляет плечи. Он одного роста с Марком, и в плечах уже давно шире. На реплику Лазарева ответом лишь ухмылка тонких губ. Но подходит, подходит, чеканя туфлями шаг. Усмехается. Кривится. Повторяя одно и то же выражение лица до монотонности.       — Ну, Лазарев. Я подошёл. Что, вы, чёртов «Орден Дружбы», решаете свои проблемы исключительно так? — слишком чёрная сатира.       Выдыхая через раз, Василиса смотрит сквозь парня. Сквозь них. Даже не пытаясь вслушиваться в их ленивую перебранку, потому что для полноценной битвы ни у кого нет сил. Они чертовски устали за это время. Все, стоящие здесь, все, сейчас ощерившиеся иглами в сторону Ляхтича — такого же мерзавца, как и тогда.       А потом, уже через несколько часов, они с Маркусом снова встретились. Как раз когда Огнева, увидев на скамейке целующуюся парочку, еле удержалась от слёз. Хорошо, что было уже поздно, и Маркус не заметил её глаз. Покрасневших, припухших. Показывавших её мерзкую слабость.       Где-то вдали шумел праздник, чёртов праздник чёртового Нового Времени. Праздник имени Огневой. Сплошной бред и вымысел. У Василисы мозги скоро должны были окончательно покинуть черепную коробку.       И даже на привычные подколки Ляхтича она никак не отреагировала. Замкнулась в себе, наедине со своей собственной болью, которая имела мужское лицо. Лицо Фэшиара Диамана Драгоция, провались он в десятое пекло.

***

      В последнее время Миракл всё чаще объяснял для себя, чем для учеников — ходил от одной стены зала к другой, даже не смотря на людей, которых должен был обучать тонкостям времени. Обучать Время тонкостям времени (чёртовы каламбуры).       Ляхтич лениво потянулся и застегнул пуговицу на правом манжете. Рубашка была выглажена ровно-чётко-идеально, и, похоже, это очень раздражало Огневу. Не зря же её так колотило при каждой встрече с Маркусом. Для неё у него каждый раз находилась бьющая по живому острота. Для неё он выбирал самые болезненные фразы. Но только лишь для неё.       Он ещё больше стал замечать за собой странности. Конечно, после войны она все с ума съехали, но не до такой степени. Поехавший Ляхтич — это из разряда новинок. Поехавшее Время у поехавшего мира. Ничего нового. Наверное, это чёртово наваждение началось, когда он совершил самый бездарный и безумный поступок своей жизни — прыгнул в зеркало за рыжей фейрой.

***

      Они с Огневой стояли напротив друг друга и смотрели привычно-настороженными взглядами. Усталость накрывала. Хотелось спать и не ощущать груза ответственности и прочей ерунды из жизни на своих плечах. Им ещё нет даже девятнадцати. Наивные дети.       Ляхтич с недоумением приподнимает бровь, когда перед фейрой появляется толстое, в узорной оправе зеркало. По его поверхности иногда словно пробегали мелкие искры. И предчувствие, что это зеркало станет важным обстоятельством, не покидает. Странно.       — Зачем тебе оно, м, Огнева? — Маркус с изрядным сарказмом усмехается.       — Не твоё дело, Ляхтич, — резко произносит девушка, приближаясь к зеркалу. Предчувствия парня обостряются до предела. Что-то не так.       — Ну хотя бы зачем, объясни мне, — не показывая свой заинтересованности, цедит Маркус, — просвети недалёкого меня.       Огнева замирает, словно зачасованая. Хочется подойди и проверить, бьётся ли сердце. Но так она выглядит лишь мгновение, после чего вновь возвращаясь в движение. Но молчит. Это раздражает. Раздражает настолько, что Маркус начинает хрустеть пальцами. Хоть какой-то звук, кроме постоянного монотонного шума праздника. Праздника, который не к месту.       — Если я останусь, то погибнет много людей, — Огнева произносит это так спокойно, словно ничего не изменится.       — Мой отец, Нортон с Дейлой… и моя мама не начнёт новую жизнь.       На последних словах отчётливо слышны хрипы — малышка Огнева пытается подавлять слёзы. А Ляхтич просто стоит поражённый, и пытается подобрать слова. Смотри же, сейчас же идеальный момент для нападения. Она уязвима как никогда. Пользуйся шансом.       — А как же ты?       — Плевать, — она произносит это, похоже, не до конца понимая происходящее. — Тебе плевать, Ляхтич.       И после этих слов она прыгает в это странное зеркало, провались оно в пекло. А Маркус прыгает за ней. В полубреду, даже не понимая, зачем он это сделал. Зачем пошёл на всё это.       Приземление болезненное, но сейчас эта боль отрезвляет. Как кстати. Они вдвоём стоят в каком-то помещении, а посреди — постамент. И на этом постаменте, отсвечивая тёмными бликами, лежит корона. Громоздкая, с угловатыми зубцами, даже слишком простая. Дешёвая корона для дешёвого Времени. А Огнева кричит, кричит так, что парня пробирает до костей:       — Какого чёрта, Ляхтич?!       — Огнева, успокойся, — откуда-то находятся силы на самоконтроль.       — Зачем ты пошёл за мной?! Объясни хоть раз свои действия, без гримас, без словечек, без этой мерзкой усмешки. Просто объясни, Ляхтич.       — Не знаю. — И эти слова звучат громче, чем самый страшный крик.       — Родион Хардиус, мой прадед, сказал, что я могу попросить у Времени что захочу. Но только один раз, — безжизненно произносит Огнева после бездарно затянувшегося молчания, ощутимо давящего на остатки психического здоровья. — И заплатить за это безвременьем. Ты не причём, Ляхтич. Вполне мог остаться там, в параллели, где меня уже не будет.       Маркус не понимает, зачем она объясняет это. Особенно ему. Определённо вся эта суматоха хорошо влияет на психику. Рядом слышится гулкий бой часов. Полночь. Боль в висках пульсирует равномерным ритмом.       Через несколько секунд корона поднимается на несколько метров и раздваивается — на ажурную, всю в каких-то драгоценных камушках и ту, которую видел Ляхтич — с тёмным блеском и угловатую.       Ляхтич не в силах понять, что происходит. По лицу Огневой видно, что она тоже ничего не понимает. Хоть что-то у них схоже. «Можно хоть каких-то объяснений?» — мысленно спрашивает парень, прикрывая глаза.       — Я ошибся в расчётах почти на две минуты! — слышится мужской голос. Маркус удивлён — ещё одно действующее лицо их дешёвой драмы? Пытаясь по голосу опознать незнакомца — …предысторию. Но вначале…       На этом моменте Маркус открывает глаза. Как раз вовремя, чтобы увидеть наэференое зеркало, очень похожее на то, с помощью которого они переместились сюда. Воспоминания об этом уже больно колют, хотя прошло мало времени. Жгучий стыд за свой дурацкий поступок. Таких угрызений парень не испытывал… наверное никогда.       В отражении видно похоронное выражение лица Огневой. Его презрительная гримаса. Маркус наконец-то увидел, как выглядел целый день, и скривился ещё больше. Неряшлив. Растрёпан. Словно урод какой-то, а не Ляхтич! А на головах у обоих — короны. Огневой она даже идёт, что вообще странно.       — Я хочу, чтобы вы навсегда запомнили этот момент, — торжественно произносит мужчина, руками поглаживая свою короткую бороду. — Потому что вы — это Новое Время.       У Огневой лицо, словно она собирается упасть в обморок. Наверное, у самого Ляхтича не лучше, потому что чёрт. Это определённо самый дурацкий поступок в его жизни, провались она в ад. Глупо. Глупо-глупо-глупо, Ляхтич.       — Времена изменились, — продолжает говорить мужчина, даже не смотря на их лица. «Интересно, он не смотрит, потому что… боится?». Странные мысли лезут в голову, — Раньше был один мир, и Время было одно. А теперь, вот, бок о бок существуют Эфлара и Остала — значит и времени тоже должно быть два…       «Прекрасная логика, — Маркус мысленно ударяет себя по лбу, не выдерживая больше происходящее, — Просто прекрасная».       — Но это же… серьёзная ответственность! — выдыхает Огнева, с трудом подбирая слова. И чуть ли не впервые в жизни парень с ней согласен. Такая ответственность на плечи двух юных идиотов. Слишком рискованный поступок, нет?       — Ну… у вас ещё много времени впереди, — странная усмешка в усы, — и мы всегда будем рядом, чтобы научить вас.       Вас. Какое же мерзкое слово. Ляхтич пытается справиться с подкатывающей к горлу рвотой. В этот момент он ненавидел и презирал себя даже больше, чем Огневу. Поддался неведомому порыву и совершил глупость. Видел бы сейчас его отец, до какого уровня опустился сын. Гордый продолжатель рода Ляхтичей, чёрт бы его побрал.       А потом снова начинается круговорот (а точнее, водоворот) событий. Они с Огневой, оказывается, связаны теснее, чем он думал. Чем он предполагал даже в самых извращённых своих фантазиях. Они — чёртово Новое Время.

***

      После окончания урока Огнева сидит за партой, сложив руки в типично-ученическом жесте. И это раздражает Ляхтича. Просто до судорог. Поэтому слова произносятся автоматически:       — Что, фейра, — о да, привычное оскорбление. Это слово уже как родное, — твой мозг до сих пор переваривает информацию? Даже странно, что он вообще не отключился.       Она поднимает взгляд от серой поверхности.       — Господи, Ляхтич, — спокойно произносит она, — как я устала. От твоего неумеренного сарказма. От шуток, которые абсолютно не шутки, — её голос громче. — От всего. Я ненавижу тебя до последней отметины, ты понимаешь, полностью! В тебе нет ни единой черты, которая хоть немного делала бы тебя похожей на человека. Ты трус. Предатель. Удачно переметнулся, ничего не могу сказать. Но ты не стоишь даже волоса…       И как-то по интонации понятно, чьего волоса. Грёбанного Фэша Драгоция. Слащавой любви фейры.       Омерзение Ляхтича зашкаливает за все отметки.       — Фейра, — яд, яд, сплошное убийство в каждом слове, — а ты не думала, что твоя ненависть — нелогична? Твою любовь уже не вернуть. Он мёртв, ты можешь это понять. М-ё-р-т-в. А я жив. И, наверное, ты хотела, чтобы он остался жив. Видеть вместо такого ненавистного Ляхтича Фэшика, — его имя с интонациями Резниковой. — Знаешь. Для тебя и меня было бы грёбаным идеальным вариантом, если бы меня не было. Вообще. Лучше бы я тогда умер, чёрт возьми. Лучше бы я тогда умер.       И потом он уходит, просто закрыв дверь. Без хлопка. Этот жест с уходом и так пропитан пафосом, которого в их дешёвой драме слишком много. А Ляхтич никогда не ценил дешёвых драм. Особенно с его участием.       Огневой хочется сейчас умереть больше, чем когда-либо. Под веками снова воскресает портрет человека, которого она никогда не увидит в своей жизни. На душе становится мерзко, и ей просто хочется закрыться в стенах своего маленького мирка, где до сих пор всё мило и уютно, где не было всей этой мешанины, которая просто переворачивает с ног на голову все понятия о прекрасном.       Ведь прекрасного Драгоция уже нет, а не прекрасная Огнева жива. Какая ирония, прямо в духе чёртова Ляхтича…