Лучше бы я тогда умер

      Маркуса просто колотит от тех чувств, что захлёстывают его с головой, как только он видит Огневу. Рядом с ней он хоть и ощущает себя, как обычно, тем циничным и саркастичным подонком, что не устаёт напоминать об ошибках в её жизни, но и дышит через раз. Просто от понимания факта, что она управляет его чувствами. И при виде её хочется не просто уничтожить, сломать, высмеять до слёз — хочется разложить прямо на столе, за которым они сидят в этот момент.       В её присутствии Ляхтич ощущает себя как малолетка, который впервые задумывается о девушке, и у которого немедленно отзывается внизу живота. Чёрт возьми, это раздражает. До дрожи. Он хрустит костяшками с такой силой, словно пытается заглушить себя и свои мысли, в которых уже множество раз слышал стоны рыжей.       Боги, прекращай так думать. Просто заткнись.       Но как можно заткнуть своего внутреннего демона, шепчущего сразу в мозг слова об её ключицах, которые настолько видны через кожу, что хочется потрогать и узнать, а есть ли на том участке тела кожа вообще. Маркус откидывается на стуле, каким-то неведомым для себя образом умудряясь делать заметки в часолисте и вовсе не отвлекаться на дыхание Огневой. Да. Он вовсе не прислушивается к её дыханию и, конечно, закрывает глаза вовсе не от желания выкинуть маниакально привязавшийся образ из сознания.       Конечно же нет.       После занятия Маркус подходит к Мираклу и, словно делает величайшее одолжение для мира в целом и для Миракла в частности, спрашивает:       — Простите, — а по интонации отчётливо слышится презрение, — могу ли я отправить письмо матери?       — Нет, — мужчина отрывисто выплёвывает слово и смотрит прямо в глаза. — Ты понимаешь, что вам нельзя это делать. Новая параллель — новая жизнь. Не нужно ворошить прошлое. — После затянувшейся до неприличия паузы Миракл произносит фразу, от которой Маркус честно пытается вспомнить, как дышал. И наплевать на то, что его предупреждали. Просто на-пле-вать. — Пойми, что она тебя не помнит и, по её мнению, у неё нет сына.       Господи боже, как захлёстывает омерзение. Маркус с трудом удерживается, чтобы не перейти на бег, быстрее удаляясь отсюда, а потом залезть в ванную на несколько часов, отдирая от себя это ощущение склизкой жалости и собственного бессилия. Как же Ляхтич презирал себя в этот момент. Все усилия, всё, что он делал в течение всей своей жизни, рухнули, и он до сих пор удивляется, почему никто не услышал этого оглушительного грохота. Скинуть в бездну свою жизнь одним шагом.       Как же это трагично.       Шагнуть в неизвестность за Огневой, чтобы потом навсегда увериться в её грехах. Тот факт, что решение шагнуть он принимал вполне самостоятельно, не волновало. Вообще. В первый миг после ясного совета не вспоминать прошлое, Маркус с трудом удержался от хохота. Как можно не вспоминать прошлое, когда кроме него у тебя ничего нет.       Они с Огневой открывали очередную комнату. На лицах обоих сквозило холодное до обморожения презрение, а взглядом можно было отравить средний китайский город. Выученным уже до дыр и зубовного скрежета эфером, Маркус выявляет проём. И дико удивляется, когда из проёма на него смотрят демоны — их чёрные, двигающиеся тени постоянно видятся ему в кошмарах. В тех кошмарах, которые снятся ему здесь, в одном здании с Огневой и всем бредом, сопровождающим её жизнь вообще и жизнь в статусе Времени в частности.       Демоны хохочут, и загривком Ляхтич ощущает их утробное пение. Страх пронизывает насквозь, и он начинает в нём растворяться, погружаясь в свои кошмары с головой. Ныряя в бездну к демонам. И пробуждается Маркус лишь от боли, вгрызавшейся в костяшки. Это Огнева хватает его за руку, в нелепой попытке не видеть демонов, шепчущих слова, от которых хочется отправиться прямиком в пекло.       — Что, настолько страшно… — он лишь начинает свой привычный театр одного актёра, как слышит её голос. Сбивающийся, дрожащий настолько, что слова можно разобрать с трудом.       — Фэш… Фэш, я знаю, что ты умер… пожалуйста, перестань смотреть на меня… пожалуйста… — мольба в голосе.       — Но… чёрт, — Маркус также переходит на шёпот, он даже не знает почему, — там никого нет. Он не может представить даже на минуту, что у них разные видения. Мозг словно парализован от страха, и спустя некоторое время Ляхтич будет с презрением вспоминать свой приступ.       А сейчас он думает лишь об одном. Что вряд ли она может видеть его демонов, как раз сейчас смотрящих её глазами. Прямо в душу, словно собираясь прихватить эту часть Ляхтича с собой в ад. Огнева ещё крепче цепляется своими пальцами в его руку, обжигая своими прикосновениями.       А он замирает, поражённый. Они не оскорбляли друг друга уже несколько минут. Кажется, Эфларе и Остале грозит гибель, падение и разрушение, ведь не может такого быть, чтобы они с Огневой терпели друг друга. Это за гранью.       Мысли истеричным комком носятся, путают всё подряд, словно как раз их не хватало. Боги, у него и так в голове сплошной хаос из завываний демонов, пахнущего дымом воздуха и рыжих волос. Последнее особенно сильно выбивает остатки почвы из-под ног, которые готовы подогнуться хоть сейчас. Он взмахивает стрелой и произносит эфер настолько хриплым голосом, что концовку выдыхает шёпотом, еле уловимо. Демоны исчезают, на прощание шевельнув мохнатой лапой волосы на затылке, отчего Маркус ощущает дрожь.       Его, чёрт возьми, колотит от ощущения пальцев Огневой, намертво вцепившихся в его костяшки. Его дрожь становится сильнее, когда он слышит её тихий шёпот, произносящий одно лишь имя. Имя, которое хочется просто выкинуть из её рыжей головы. Грёбаный Фэш Драгоций.       Если бы этот идиот сейчас был здесь, Маркус просто разбил костяшки в кровь, ударяя его в лицо. Драгоций даже после смерти доставляет громадное количество проблем. А ещё он ломает чужие жизни. Браво, Фэш определённо может собой гордиться.       В голове сплошной фейерверк и песчаная буря, режущая глаза. Десятки разрознённых эпизодов собираются в одно целое, чтобы получившееся отдалось тупой болью в затылке и пониманием, несколько он влип во всё происходящее. Чтобы подсознание прямо-таки прокричало одну лишь фразу. Твою мать, Ляхтич, у вас с ней что-то странное.       Из этого чёртова водоворота его выдёргивает лишь когда Огнева наконец отпускает руку. Сейчас она с недоумением смотрит на свои пальцы, побелевшие от такого напряжения. Конечно же, ты только что хваталась за меня, своего врага-или-как-там, как за спасательный круг. Стыдно уже, да, фейра? Конечно стыдно. Ты просто подумай, как бы отреагировал на это твой любимый Драгоций.       — Ляхтич… — она пытается говорить твёрдо, но Маркус лишь криво ухмыляется, просто чтобы снова смущать её. Видеть покрасневшие от неловкости щёки. — Этого не было.       — Конечно, — ухмылка становится ещё шире, он пытается не расхохотаться в голос. Господи, неужели у них в этом «Ордене Дружбы» настолько развито то, что они называют совестью? — Ничего не было. И поднимает руку, демонстрируя покрасневшие следы от её пальцев, которые она сейчас так нелепо пытается спрятать в карманы.       — Этого. Не. Было, — каждое слово проговаривает тщательно, словно это хоть как-то поможет. Извини, но в словесной дуэли с Ляхтичем у тебя нет шансов.       — Вообще ничего не было, — её упрямство начинает откровенно раздражать, — и ты только что не сжимала моё запястье, и ты только что не проговаривала его имя. Конечно же нет.       Он замолкает, как только видит лицо Огневой близко. Запредельно близко. Чтобы смотреть ему в глаза, ей приходится задирать голову, но даже этот жест не выглядит комичным. И всё из-за выражения её глаз, которые сейчас смотрят на него взглядом, от которого нормальный человек бы уже умер. Но он не человек.       И тогда он в первый раз замечает чуть выглянувшую из-под платья ключицу. Его крышу сносит настолько, насколько она вообще способна съехать у человека, ассоциирующего своё сознание и страхи с демонами. Он лишь с трудом успевает уклониться от пощёчины, которую собирается отвесить Огнева, чтобы потом грязно выругаться в нелепой попытке успокоиться. Его спокойствие давно уже лежит в склепе. Ровно с того момента, как они с Огневой стали Временем.       Боже, храни Эфлару. И Осталу.       И Ляхтича, ему это необходимо.       Спустя неделю — или больше, тут время всегда течёт странно — Ляхтичу впервые снится Огнева и вкус её губ, почему-то отдающий привкусом апельсина. Он просыпается в холодном поту, перед пробуждением услышав слова и, похоже, чётко зафиксировав их в своей памяти: «Эй, хватит мне сниться!».       Спустя две недели ему снится ещё один сон, в котором губы Огневой принимают самое значительное участие. Только теперь в конце она шепчет совсем другие слова. И от них Ляхтич снова просыпается с путаными мыслями, ведь совершенно нереально услышать от неё такую фразу: «Снись мне чаще». Нереально на все сто процентов.       А в жизни у них всё такое же холодно-скользкое презрение, щедро перемешанное с ненавистью. И бог видит, что Ляхтич не хотел бы ничего в этом менять. Он вообще всегда был за стабильность. Он — циник с похабной усмешкой, привыкший всё делать самостоятельно. Она — милая девочка-с-большими-глазами, у которой полно друзей и оптимизма. Вот только теперь её оптимизм лежит в могиле вместе с Драгоцием, а его усмешка корчится в предсмертных судорогах. Мир определённо рушится на глазах.       — Кажется, ад утратил былую необходимость, — на языке вертится эта чёртова строчка, и он, наконец, выдавливает её из себя. Была бы возможность вывернуть себя наизнанку, чтобы избавиться от слабостей и мерзкой, гадкой, лживой от первой до последней буквы самоуверенности — вывернулся, вытащил бы из себя всё это. Но пока такой возможности нет, он пытается как-то держаться. Не особо получается, если честно. Он не готов признать, что разрешил тогда Огневой держать себя за руку. Сам разрешил ей это. Гораздо проще поверить в её уехавший разум, потому что, чёрт возьми, это всё слишком для его бедной психики. Одни её ключицы чего стоят.       Ляхтич уже сотни раз представлял себе, во всех деталях, как трогает её бледную кожу, проводя по ней пальцем, надавливая, или же наоборот, невесомо касаясь. Как обводит эти ключицы, потом поднимаясь руками до шеи, ощущая пульс, бьющийся в равномерно-отчётливом ритме. Он словно наяву ощущал апельсиновый вкус от её губ, в которые он едва не вгрызался. И каждый раз словно просыпался, понимая, что это была лишь фантазия. От возбуждения, как ехидно нашёптывал его разум. И, чёрт возьми, в такие моменты он ненавидел свой рассудок, всегда приводящий логичные доводы.       Потому что сейчас ему не была нужна эта грёбаная правда. Нужна была она. Со всеми веснушками-ключицами-венами. Огненная в каждой мелочи. От осознания всего это ада Маркус ощутимо взвыл — крыша верно уезжала в неведомые края.       Как же сейчас не хватало Маришки, умевшей отлично снимать напряжение. Потому что поехавшее Время — это уже не шутка, а просто конец света. Долгий, мучительный, агонизирующий конец. Звук пришедшего на часолист письма хоть немного отвлекает. Ляхтич протягивает руку, чтобы посмотреть, кому же он всё-таки понадобился.       Миракл. Урок. Впрочем, ничего нового. Но в дрожь кидает от одной лишь мысли, что рядом будет сидеть Огнева, о которой он уже придумал столько, сколько не снилось ни одному поехавшему. Боже, храни Эфлару и Осталу. И Ляхтича, ему это необходимо.       Вспоминается дурацкий совет, который ему когда-то бросила Огнева — теперь все воспоминания, похоже, будут связаны с ней. Тогда, в пылу очередной словесной пикировки, она фыркнула:       — Ляхтич, когда будешь заводиться — считай до 10. Медленно, вдох-выдох, вдох-выдох. Глядишь, на людей бросаться перестанешь.       — Боги, Огнева, хватит советовать мне ерунду, — скривился он, демонстративно разглаживая несуществующие складки на рукаве рубашки.       А теперь весь путь от спальни до кабинета проходит под счёт. Раз-два, вдох-выдох, всё медленно. Ляхтич никогда не думал, что воспользуется советом Огневой.       Дожили. Просто докатились, Ляхтич, — демоны внутри ехидно хмыкают. Плевать.