Лучше бы я тогда умер

      Страданиями душа очищается       Над головой бурлят пузыри мутной воды, лопаясь с мерзким хлюпаньем, что странно — звука здесь не должно быть слышно. Вода давит на глаза, но закрыть их возможности нет. Марк вскидывает голову и даже не думает про дыхание. Одна лишь мысль. Всплыть.       Вообще, плавает он хорошо. Быстрыми, резкими рывками, красиво врезаясь в воду. А тут молотит бессистемно руками, скорее взбивая вокруг себя муть, чем действительно поднимаясь. Круговорот вокруг словно засасывает. Глаза всё ещё открыты.       Где-то далеко, но точно над уровнем воды, слышаться голоса. Ляхтич снова и снова дёргается, нелепо раскрывает рот, ощущая на языке мерзкий — почему-то полынный — привкус. Чёрт, глупо будет пережить всю эту затею с Новым Временем, просто чтобы потом захлебнуться и остаться распухшим трупом с вытаращенными глазами.       Марк захлёбывается предсмертным хрипом, зажимает в кулаке закручивающуюся водоросль, проплывающую мимо… и просыпается.       Его колотит ещё несколько минут, пока он, накидывая одеяло на плечи, не встаёт к окну. Надеется, что холодные потоки воздуха как-то охладят ещё и разум. Но пальцы ощутимо дрожат. Ляхтич зябко кутается и стучит зубами, но его, наконец-то, отпускает. Словно вокруг мозга цепкие мерзкие пальцы расцепляются, и даже дышать легче становится. Марк снова ложится в постель, на этот раз делая из одеяла кокон.       Закрывает глаза. Открывает снова секунд через тридцать, пустым взглядом смотря в потолок. В голове нет ничего. Ни одной даже мельчайшей мысли. И, чисто теоретически, ему от этого должно было легче ложиться спать, но как-то всё шло иначе. Он задыхался, не задыхаясь. Будто обручем поверх рёбер, каждый вздох с резью. Ляхтич дёргает ртом, словно выброшенная из воды рыба, представляет себя со стороны, брезгливо кривится.       Раскрывает окно нараспашку, чтобы холодный ветер снова помог, но он снова, опять и снова ни черта не помогает. Предатель.       Марк вытаскивает из ящика стола книгу, и для этого приходится встать, опять прошлёпать босыми ногами по полу — специально отказался от пафосных ковров, впервые об этом пожалел — раскрывает на месте с закладкой. В этом чёртовом замке всё идёт не как раньше, странно, нелепо, разорвано. Вот и Ляхтич по ночам читает остальскую литературу. Чёрт знает, откуда она взялась на самой крайней полке в одном из бесконечных шкафов библиотеки замка, но, определённо, книга ему нравилась.       Ему хотелось сказать, что она жизненная, но нет. Скорее, наоборот. Ведь он — не Раскольников, пусть Марк частично его теорию верной и считал, а Огнева — не Сонечка. Чёрт. Он же зарёкся думать о рыжей.       Раздражённо прикусывает щёку. Нельзя. Нельзя. Нельзя думать, нельзя хоть на секунду впускать её в свой разум, разрешать себе вспоминать её волосы, растрёпанные и отливающие солнцем, нельзя.       Поклялся же себе чуть ли не на крови, что не будет это делать. Обещание не сдержал. И снова, снова она из единой, мимолётной мысли вырастает в полноценную фантазию. Марк откидывается на кровати, убирает небольшой болтающийся в воздухе шарик света. Закрывает глаза. Пальцы к вискам — и думать, думать. Обо всём, что творится, потому что привычка к рефлексии уже въелась в подкорку, уже стала жизненной необходимостью. Искать во всём выгоду. И вот здесь мозг Ляхтича пасует совершенно и абсолютно, так как смысла в тех ярких, зашкаливающих и странных по характеру эмоциях, которые возникают при одном упоминании рыжей, нет.

***

      Перед сном Василиса всегда расплетает волосы и тщательно их расчёсывает. Конечно, можно было бы обходиться эферами, как большинство на Эфларе, но для девушки это было чем-то сродни ритуалу.       Она садится на край кровати и, после короткого вздоха, выдёргивает из головы несколько заколок, кладёт их на столик, после к ним добавляется и растянутая, горячо любимая красная резинка для волос. Тоже своего рода привязанность. Ведь когда исчезают люди, которые были всем и больше, ты пытаешься удержаться хоть за вещи, связанные с ними. Василиса уже и не помнит, вычитала ли она где-то эту фразу, или же сама додумалась. Откидывает назад голову, начинает расчёсывать с кончиков, чтобы потом выше, выше — к корням.       В момент опасности возвращаемся к своим корням.       Вот это точно цитата откуда-то, но откуда — уже и не вспомнить. Прядь за прядью перебирает, рыжие локоны в пальцах прокручивая. В голове, по классике, слишком много вопросов и мало ответов.       Недавно увиденное зрелище — улыбающийся Маркус Ляхтич. Широкая, искренняя улыбка, так непохожая на привычную его гримасу, что Василиса вначале засомневалась, точно ли ей не мерещится. На долю секунды, крошечный, мельчайший отрезок времени показалось, что Ляхтич мог бы выглядеть хорошим человеком. Но вскоре губы его снова исказились, выплёвывая ехидные шутки в адрес всех, кто находился рядом.       И, господи, дай сил выкинуть те мгновения из головы. Чтобы не вспоминать всё светлое, чтобы не поверить даже на один процент, что Марк может быть не законченной тварью. Ведь нет же. Нет?       Никто не просил его сюда лезть. Василиса нервно сжимает в ладони ручку расчёски, пока та больно не впивается в кость. Огнева убеждает сама себя, что вот здесь его логика дала конкретный сбой, потому что никакой выгоды от этого получить не удалось. Скорее наоборот. И да, список людей, о которых стоило не думать, вычеркнуть, выселить из головы определённо разрастался. Но на первом месте оставался Фэш-боже-какой-придурок-как-ты-мог-Драгоций. Василиса кладёт — или кидает? — расчёску на столик, затягивает волосы в тугой пучок. Выдыхает на счёт. В памяти сразу встаёт лицо Нерейвы, которая сжимает губы в тонкую нить, когда говорит: «Раз так получилось, значит, так и будет», а после вдруг хмыкает иронично и вскидывает взгляд, говоря: «Хотя, это даже интересно». Вот только Василисе ни капли. Она бессильно откидывается на кровать, прикрывает глаза и произносит отчётливо: — Ведь я же сильная. Да? Да? Да не особенно.