Лучше бы я тогда умер

      Всего в жизни Ляхтич ненавидит три вещи, две из которых заключены в нём самом.       Первое — это всё подсознание, все те страхи, пронзающие тело с головы до пят именно по ночам. У некоторых это превращается в панические атаки, и с каждым днём он считает это подарком судьбы. Ему не дано выплёскивать всю эту дрянь во время коротких приступов. Нет. Постоянно жить с мерзким ощущением, что в бессонных ночах ему явится нечто, не имеющее имени. Заставляющее лежать и стискивать челюсти до боли, в очередной раз проклиная человечество за отсутствие эфера, убирающего психические заболевания.       Да он даже сказать никому про это не может, потому что, чёрт возьми, открывать Огневой своё самое слабое место — это нелогично и невыгодно, потому что всё только усложнится. Ляхтич ненавидит жалость, а все показательно-лицемерные и порядочные умницы, вроде фейры, оказывают помощь только топящей жалостью.       «Всё будет хорошо», — их мантра, повторяющаяся в любой ситуации, даже когда всем ясно, что мир катится в чёртову пропасть. Ляхтич предложил бы убивать таких самой мучительной смертью, но он лишь презрительно ухмыляется и смотрит исподлобья, когда Огнева пытается надавить на его человеческие качества. Которых нет.       Второе — это бессмысленное лицемерие, без определённых целей, без стремления возвысится. Ляхтич, часто натягивающий на лицо в нужных ситуациях маску приветливости, в повседневном общении предпочитал политику добивающей честности. Когда человек падает на дно, а ты топчешься по его болевым точкам до тех пор, пока не увидишь в глазах лишь пустоту. Очередной побеждённый конкурент или мелкая победа, просто для повышения самооценки.       А лживо улыбаться настоящим друзьям — которые действительно понимают всё тьму в тебе — делая вид, что, конечно же, им не плевать на всё это, глупо. Безумно глупо, потому что такие детали всегда заметны. И во многих друзьях Огневой в последнее время Ляхтич обострившимся взглядом замечает эту черту.       И его практически выворачивает желчью наружу от этого зрелища.       Третье — это самоуверенность. В особо тяжёлых формах мутирующая в веру, что «всё будет хорошо», и что нужно переждать всё это. С особой горечью Ляхтич отмечает, как даже в нём сохранилась крошечная частица оптимизма и надежды в чистое и светлое дерьмо. Тошнота от собственной жалкости подкатывает к горлу.       В его чувствах к Огневой щедро смешиваются все эти три вещи и заправляются застарелой неприязнью, въевшейся в кожу. Но это всё не отменяет факта, что от одного её присутствия мир меняется. А в лучшую или худшую сторону — ещё вопрос.

***

      Ник Лазарев — честный парень, верный друзьям и собственным моральным принципам. Поэтому когда его подруга буквально предаёт собственного мёртвого парня, заменяя его лощёным врагом, единственным, кто не изменился после всех событий установления Нового Времени, Лазарев не понимает всего этого.       Он молчит — потому что тактичный — и просто смотрит на всех вопросительным взглядом, особенно на Диану. Она умная, она должна найти выход из этого положения.       Но Лазарев не железный. В какой-то момент он спрашивает у друзей, что они думают по поводу происходящего между Василисой и Ляхтичем. Чтобы услышать в ответ молчание. Могильное.       И лишь Захарра, единственная из всех, злобно шепчет, и желает гореть чёртову Ляхтичу в аду. Никто её не осуждает, просто все слишком воспитаны, чтобы говорить такие вещи вслух.       — Нужно оставить и в покое, — негромко говорит Диана, когда они с Ником сидят наедине. — Ляхтич изменился, пусть этого и не видно.       Ник хороший парень, поэтому он просто приобнимает Диану за тонкие плечи и ерошит волосы на её затылке. Он не хочет выяснять отношения из-за их давнего врага, который… заворожил? использовал запретные эферы? Причина, по которой Огнева несмело улыбается от прикосновений Ляхтича, не ясна. Но она определённо не в здравом уме.       И, чёрт возьми, Ник даже не догадывается, насколько прав. Это Время давно уже спятило, и всё их психическое здоровье держится на шатком мостике обоюдной поддержки. Как же нелепо, господи.       Первый, самый первый срыв — если не считая день, когда он узнал об «отношениях» Василисы — произошёл у Лазарева в какую-то из очередных их встреч, где неизменно присутствовал Ляхтич. Закинув ногу на ногу, совершенный в своей надменности. И этим он раздражал до боли в костяшках рук.       И на громкие слова, практически перерастающие в крик, Ляхтич ответил лишь изгибом брови и тихим вопросом, со вкрадчиво-змеиными интонациями: «И это всё, Лазарев?». От драки удержала лишь Диана, мягко касающаяся сгиба локтя и тихо шепчущая на ухо, спокойная и приносящая это спокойствие всем.       По сравнению с её криками в прошлый раз, из-за которых та ситуация казалась ещё более нереальной, это был очень сильный контраст. Завораживающий дальше.       Ник даже не стал заострять взгляд на ласковых касаниях Василисы, которая сжимала побелевшими пальцами руку Ляхтича и тоже что-то ему шептала. Лазарев — спокойный и всё понимающий парень. И срывается он, только когда не понимает ничего.       И в данной ситуации даже логика собственной девушки, предлагающей лишь отстранённо наблюдать за отношениями Василисы с этим типом, не понятна Лазареву. В его относительно строго выстроенной системе моральных норм это неприемлемо. И до недавнего времени казалось, что с Василисой в этом вопросе они схожи.       Похоже, что только казалось.       Лазарев не хочет бросать своих друзей, но выхода из всей этой бездны, по-видимому, нет. И внутри что-то до боли сжимается, когда он тихим, непривычно молящим голосом говорит Диане, что не придёт на их неофициальное празднование вместе со Временем. Не может. И она в ответ понятливо кивает, обнимает своими всегда тёплыми руками и молчит. В их отношениях такие молчаливые паузы бывают довольно часто.       Но сейчас гнетущее ощущение физически давило на плечи. И Ник рассеянно продолжал гладить по плечу Диану, стараясь не смотреть в глаза, где на самом дне виднелось чёртово понимание Василисы.       Ник не хотел знать, почему фея так спокойно относится ко всему этому. И когда Диана уходит в нуль-зеркало на это празднование, оставив лёгкий поцелуй на губах — с привычным привкусом каких-то цветов — Лазарев откидывается на кровать, даже забывая убрать стопку чертежей очередного своего проекта.       Сейчас надо было построить хотя бы свою жизнь, а не очередной воздушный замок.

***

      — А Ника не будет сегодня? — Огнева изумлённо поднимает брови, а Ляхтич чуть ли не откровенно ликует, радуясь, что одним раздражающим лицом будет меньше.       Потому что ему не понять лицемерия без выгоды. Не-по-нять. Так что из тех, кто пришёл сюда только из-за мазохистского удовлетворения — видеть Ляхтича и захлёбываться в собственных негативных эмоциях от любого его жеста — здесь осталась только Захарра. Смотрящая своим злобным взглядом и иногда даже пытающаяся что-то сказать против. Словно её да резкие, да возможно и не до конца лживые слова что-то изменят.       Да если бы это было так — Ляхтич в самом начале унизился бы и попросил, чтобы кто-то избавил его от позорной зависимости к Огневой.       — Он не смог, — пожимает плечами Фрезер и ловко переводит тему. Ляхтич определённо уважал фею, которая даже интонацией не намекнула, почему ремесленник не смог. Хотя Маркус практически наяву слышал хруст ломающихся моральных устоев Лазарева. Возможно, стоило даже посочувствовать, но ощущалось лишь презрение.       Кто не умеет меняться — пусть лучше умрёт. Под конец их встречи Ляхтич даже умудряется искренне посмеяться над какой-то историей, что рассказывала Фрезер. Боги, мир определённо сходит с ума. Он гасит в себе улыбку и зачатки смеха, разрешая оставить на лице лишь усмешку.       Сам создал себе эти чёртовы правила, говорящие про безразличие и цинизм, которые просто сохраняют мир в его глазах в подобии порядка. Но правила меняются так быстро, что иногда психика не выдерживает.       Как это было после ухода отца.       Как это было после смерти Драгоция.       Как это было после понимания, что Огнева стала для него аналогом спасательного круга.       И мысленно Ляхтич хрипло смеётся до слёз, ведь ему всегда весело осознавать, насколько же сильно он упал за это время. Возвышение до почётного статуса с одновременным падением в бездну. Божественная ирония.       — Ник, наверное, не скоро примет это, — Диана смотрит на потолок, где вращается множество золотистых сфер.       — Мне плевать на его мнение, — резко выдыхает Ляхтич и смотрит на неё холодно.       Фея примирительно вскидывает руки. Чёрт, она определённо начинала нравиться Маркусу. Огнева морщится и молча укладывается головой на его плечо. Они слишком часто спорили из-за этого, стараясь разрушить своим криком стены и оковы, окружавшие их слишком плотно. Словно в глубине души каждый надеялся, что вот именно это станет якобы повод, чтобы разрушить эту обоюдную непонятную связь.       И каждый раз всё оставалось, потому что оба понимали — ну, Ляхтич точно — что избавиться от этого невозможно. Им оставалось только пусть и не выталкивать к свету друг друга, но хотя бы не дать опускаться на дно слишком быстро.