История Грехов

      Тем временем, Гумина и Сатериазис прогуливались по особняку. Гумина сразу отметила, что владения Веномании были слишком темными, может даже пугающие. Сатериазис водил новоиспеченную подругу по длинным одинаковым коридорам в поиске игровой комнаты. Никакой прислуги поблизости не было, так как все они были заняты торжеством. Сатериазис открывал каждую дверь у них на пути, но они все были или заперты, или это были пустующие спальни. Гумина тревожно вертела цветок в руках и следовала за Веноманией.        — Мне кажется, что мы заблудились, — сказала она. Сатериазис покраснел, оттягивая манишку сорочки.       — Нет, я просто тебе все комнаты показываю, — ответил мальчик запинаясь.       — Мне не интересно, давай лучше вернемся, — тихо пробормотала Гумина, прижимая цветок ближе к своей груди. Она тут же оторвала взгляд от спутника и смотрела в пол, боясь встретиться с его взглядом.       — Извини, я правда хотел показать тебе особняк, просто… я редко хожу один, и я обычно не запоминаю куда хожу. Только не говори моему папе, он очень расстроится.       — Я не скажу, давай просто вернемся. Я хочу к маме.       — Давай найдем кого-нибудь из прислуги.       Гумина кивнула. Ей по-прежнему было не по себе, но мысль о скором возвращении к семье успокаивала её. Сатериазису же было стыдно. Его глаза бегали по коридору, и он то и дело вытирал вспотевшие ладони об одежду. Девочка торопливо шагала позади него с поджатыми руками. Какое-то время они шли молча. Они опять блуждали по коридорам и все не натыкались ни на кого.       — Где же все? — спросила Гумина.       — Не знаю. Но мы обязательно кого-то найдем, — уверил девочку Сатериазис. Через пару минут они уперлись носом в дверь, которая не была похожа на все остальные в доме. Те были аккуратно вырезанные, украшенные позолоченными узорами, однотонные, плотные. Эта же дверь была ветхой, негладкая. Сатериазис приоткрыл её и увидел лестницу вниз.       — Я не хочу туда идти, — бросила Гумина и испугалась собственного голоса, который эхом раздался в коридоре.       — Может, там кто-то есть?       — А может нет? Что если мы опять потеряемся? — Гумина заплакала и задрожала. Растерянный Сатериазис аккуратно взял её руку и сказал, что обязательно защитит её.       — Внизу однозначно кто-то есть. Если хочешь, то можешь остаться наверху, пока я спущусь и найду кого-нибудь.       — Нет, не оставляй меня. Я… пойду с тобой, — сказала Гумина, сглотнув. Сатериазис не отпускал её руку, думая, что она будет так чувствовать себя спокойнее.       Дети пошагали вниз. Горящие факелы никак не избавили спуск от сохранившейся с годами сырости. Некоторые ступеньки были даже скользкими, поэтому Сатериазис лишь держал свою спутницу крепче. Спускаясь, они услышали чьи-то голоса. Это были грубые, жесткие, глухие голоса. Но внизу кто-то был, и лишь одно осознание придало Веномании уверенности. Чем ниже они спускались, тем отчетливее слышались голоса. И далее, эти голоса направлялись в сторону Сатериазиса и Гумины. Дети уже спустились и увидели перед собой несколько клеток, в которых или спали заключенные, или пустовали. Голоса принадлежали охранникам, которые сейчас намеревались подняться на кухню и взять ужин для коллег. Двое рослых и коренистых мужчин встретили Сатериазиса и Гумину на входе, удивленные.       — Господин Веномания, что Вы здесь делаете? — спросил один из охранников, что был повыше ростом.       — Мы потерялись и хотели бы найти кого-то, кто отвел бы нас назад, но по пути мы никого не встретили. Не будете ли Вы так добры, чтобы отвезти меня к отцу? — спросил Сатериазис.       — Конечно, господин, конечно. Идите наверх.       Подъем наверх был уже не таким устрашающим, как вниз. Дети в сопровождении охраны чувствовали себя спокойно, даже Гумина. Как только они оказались наверху, то высокий охранник вновь заговорил.       — Не спускайтесь больше туда, господин.       — Почему? — спросил Сатериазис с искренним любопытством.       — У меня приказ от Вашего отца, господин. Вам нельзя находиться внизу.       — Но почему?       — Я не могу Вам ответить.       Спустя какое-то время пустых допросов, Сатериазис сдался. Они вернулись к гостям, и все взрослые озадаченно взглянули на детей в окружении охраны. Илот испуганно перегляделся с женой и быстрым шагом направился к сыну. Илот присел перед ним и грубо схватил за ткань костюма. Его глаза выглядели безумно, как подметил Сатериазис.       — Где ты был, Сатериазис? — серьезно спросил Веномания Старший, заставив ребенка задрожать.       — Мы с Гуминой потерялись и мы…       — Он не был внизу, так ведь? — спросил Илот у охраны, перебив мальчика.       — Был, но он ничего не видел, господин герцог. Мы увидели их на входе. Можем ли мы удалиться?       — Да, конечно, как раз время ужина. Спасибо, что вернули их сюда.       — Это наш долг, господин герцог, — сказал охранник и, поклонившись со своим коллегой, удалились. Озадаченная Лилия подошла к детям и заметила, что Илот хотел поговорить с Сатериазисом, поэтому она лишь улыбнулась маленькой Гумине и отвела её к семье. Также, Лилия успокоила гостей и сказала, что волноваться не о чем, что дети просто потерялись. Тем временем, Илот лишь крепко обнял сына, чем вызвал у сына легкое недоумение на лице. Затем, отец с любовью и волнением взглянул на сына, расплываясь в довольной улыбке. Насколько же сильна отцовская любовь, может кто-то подумать. Однако, мягкость Илота не означало отсутствие разговора с Сатериазисом о случившемся. Но молодой герцог начал первый.       — Мне сказали, что мне нельзя вниз. Почему?       — Я расскажу тебе позже, сын. Сейчас не время. Ты позаботился о леди Глассред?       — Я… старался. Я боюсь, что она подумает обо мне как о слабом, ведь именно я позволил нам потеряться в особняке, — сказал Сатериазис с поджатыми губами, отводя взгляд.       — Я уверен, что она так не думает. У тебя есть все шансы загладить вину перед ней, ступай. Я обещаю, что мы поговорим о случившемся, только пообещай мне, что ты больше никогда не спустишься вниз.       — Обещаю! И пока наверху веселье продолжалось, внизу же появилось больше вопросов. Браум услышал о приходе молодого господина вниз, и он понимал, что это не оставит Херумива равнодушным. Херувим сразу же бросился к прутьям клетки, услышав другие детские голоса, однако обращение «господин» заставило его смутиться. Он знал, что «господином» называли его отца, тогда почему таким же именем назвали другого ребенка?       — Кто это был, дядя Браум? — спросил Херувим требовательно, даже ревностно. Браум же с сожалением взглянул на уродливого мальчика и сказал, что пока не может ответить. Однако спокойствие подземелья улетучилось, потому что неугомонный топот эхом раздавался по камерам. Дверь яростно отворилась, и Браум тут же встал со своего стула. Доспехи глухо прозвучали как только он поклонился. Херувим все также держался за прутья, когда чья-то красивая фигура остановилась перед ним. Высокий мужчина в богатом фиолетовом костюме, чьи волосы были аккуратно уложены, а в лице читалось благородство вместе с… брезгливостью.       — Герцог Веномания, — поприветствовал его Браум.       — Я пришел убедиться, что Сатериазис не видел… его, — сказал Илот и с отвращением посмотрел на Херувима. Это был первый раз, когда он увидел своего отца. И он не знал, как объяснить его нахмуренные брови и прикрытые веки.       — Ты мой папа? — спросил Херувим тихо, пытаясь спрятать свою радость.       — Я герцог Веномания, обращайся ко мне как следует, урод, — огрызнулся он. Сердце Херувима ушло в пятки, и тело как будто обмякло. Его брови выгнулись, рот приоткрылся. Его до этого называли уродом. Он знал, что это было издевательство.       — Молодой господин не видел Херувима, — подтвердил Браум, с жалостью посмотрев на мальчика в камере.       — Хорошо. Продолжайте следить за тем, чтобы это не случилось, — бросил Илот и ушел. Спустя минуту молчания, Херувим жалобно спросил у Браума, кто это был, в надежде, что он не услышит подтверждение своих страхов.       — Да, Херувим. Это твой отец. А тот мальчик, которого ты услышал, это был твой брат.       — Ты говорил, что я не могу видеться с отцом, потому что он занят. Но на самом деле он просто не хочет меня видеть, это так?       — К сожалению да, Херувим.       — А мой брат… Сатериазис? Он знает обо мне?       — Насколько мне известно, нет, не знает.       Херувим до конца дня не разговаривал с Браумом, а лишь тихо плакал, проклиная свое рождение, свое уродство. Он даже не знал, как выглядел, потому что в его камере не было зеркала. Единственное представление об уродстве у него было из кошмаров. Большие чудовище с острыми и неровными зубами, четырьмя глазами, двумя носами, тремя ртами. Таким уродом был он? Возможно.       «3 октября.       Сегодня я впервые увидел отца. Он был очень красиво одет. Я никогда не видел такой красивой одежды. Моя одежда всегда простая: потрепанные черные брюки и запыленная белая рубаха. А мой отец был одет абсолютно по-другому. Я даже не знаю, как описать его одеяние, но оно было очень ярким. Фиолетовым! Дядя Браум учил меня цветам, вот я и запомнил. Фиолетовый был самым первым цветом, который я запомнил, потому что у меня фиолетовые волосы.       Однако… мне грустно. Мой отец не хотел меня видеть. Дядя Браум мне соврал. Дядя Браум обычно никогда не врет… Не уж что это я виноват? Как же я провинился перед собственным отцом? Могу ли я что-нибудь сделать, чтобы заслужить прощение?       Я хочу любви. Об этом пишут в книгах, которые Дядя Браум приносит. Но во всех книгах герои очень красивые, и их все любят. Я некрасивый урод. Уродов никогда не любят в книгах.»       «11 декабря.       Сегодня было очень холодно. Наступила зима, как сказал Дядя Браум. Он сказал, что зимой дни становятся короче, и солнца все меньше и меньше. Я так и не видел солнца. Интересно, бывает ли снаружи также темно, как тут?       Дядя Браум еще рассказывал, что зимой на деревьях опадают листья, и они стоят голые и мерзнут. Также как и я. Может, я дерево?       Иногда я чувствую, как холодный ветер проникает через щели в стене.       Я все никак не могу согреться. У меня всего одно одеяло, и дядя Браум сказал, что ему не разрешили дать мне еще одно. Отец не разрешил… Я так и не видел его с того дня. И, наверное, никогда не увижу.       Однако, еды стало немного больше. Она стала более жирной и сытной. Дядя Браум сказал, что это необходимо, чтобы оставаться здоровым. Я нездоров? Возможно. Потому что мне очень холодно. Иногда я кашляю, или мне тяжело глотать, когда пью воду.»       «2 февраля.       Я хочу наружу. Я хочу наружу. Я хочу наружу. Я хочу наружу. Я хочу наружу.»       Наступило долгожданное лето 123-го года. В особняке Веномании было по-особенному тепло. Глассреды намного чаще стали посещать семью Илота. Сатериазис и Гумина также сблизились. Они часто играли в саду под присмотром матерей. Под присмотром искусных учителей и, несомненно, отца, Сатериазис, будучи уже восьмилетним юношей, мнил себя великим рыцарем для Гумины. Теперь он знал особняк назусть и не мог позволить себе потеряться. Стеснительность Гумины, однако, осталась неизменной, но Глассреды научили её быть открытой к Сатериазису.       На дворе стоял июль. Гумина и Сатериазис гуляли по саду, рассматривая цветы. Девочка рассказывала о гиацинтах и лилиях, розах и фиалках, а мальчик слушал, будучи не совсем заинтересованным, но ему нравилось наблюдать за тем, с каким интересом юная маркиза знакомила герцога с ботаникой. Он любил смотреть, с каким трепетом и блеском в глазах она касалась лепестков, и поэтому каждый раз, когда она приезжала, то юный Веномания приглашал её пройтись по саду. И каждый раз она была этому несомненно рада. Сегодня на ней было бежевое платье с коротким объемным рукавом и обтягивающим поясом. Её волосы было заплетены в идеальную косу, как и подавалось дочери аристократа.       — Ты сама похожа на цветок, — любил говорить ей Сатериазис, на что в ответ она бросала на него короткий взгляд. Но как только её зеленые глаза встречались с его фиолетовыми, она тут же отворачивалась.       — Гумина, Сатериазис, возвращайтесь внутрь, тучи сгущаются, — крикнула им издалека мать Сатериазиса. Юная Глассред сразу побежала внутрь, так как ненавидела дождь.       Две семьи сидели в гостиной за послеобеденным чаем. Послеобеденный чай означал лишь одно — настало время игры на скрипке. Юную маркизу уже два года обучали игре на инструменте. Она всегда вставала посередине комнаты, где стоял рояль, и играла. Иногда с ней играл её отец, аккомпанируя на рояле, но сегодня он был настолько занят политикой с герцогом Веномании, поэтому это было задачей юной Гумины развлекать хозяев дома. Она любила очень экспрессивные мелодии, что завораживало слушателей. Она вкладывала всю свою душу в игру. Она закрывала глаза, хмурила брови, стискивала зубы, то и дело наклонялась и двигалась, но скрипке все также неподвижно лежала на ее плече, будучи закрепленной в смертельной хватке. Её ведущая рука плавала по воздуху, но было видно, сколько физических сил она прикладывала, играя шестнадцатые и тридцать вторые ноты. Она любила начинать с коротких интервалов, со скрипучих секунд, поспешно выводя в длинные октавы. Иногда она даже импровизировала, бегая по октавам вниз и верх, или же застревая на одном интервале и проигрывая его около пяти раз минимум. И далее она передвигалась на ноту выше, и все по новой. Более активной и эмоциональной она была в дождь, стараясь заглушить наглые дождевые капли и раскаты грома своей игрой. Весь мир содрогался, слушая игру Гумины. Комната затихала, никто не смел шелохнуться. Ни одна чашка не имела права на звон, ни один глоток чая не имел право заходить в горло. Мир останавливался, когда она касалась скрипки. И вот она уже дошла до кульминации. Сам гром играл на скрипке вместе с ней. И сейчас будет развязка, еще несколько секунд. Все затаили дыхание, настолько все были погружены в ангельское звучание грозного инструмента. Гумина уже сбавляет обороты, растягивая высокие ноты, растягивая паузы, пока в последний момент она не замерла, также как и последняя нота.       Зал разразился аплодисментами, но громче всех, конечно, хлопал Сатериазис, одурманенный и завороженный Гуминой. Девочка посмотрела на друга и улыбнулась ему, что происходило так редко. Затем, в комнату постучали. Внутрь вошел слуга и сказал, что герцог Веномания звал сына к себе в кабинет.       Илот часто пропускал игру Гумины, также как и сам маркиз, так как занимались делами, как было отмечено ранее. Сегодня же он занимался расписыванием бюджета особняка, а также и прочие финансовые дела Асмодина. Это было не редкостью, что Илот звал к себе сына в это время, так как тот любил иногда вводить Сатериазиса в курс дела, тем самым с ранних лет подготавливая его к будущим обязанностям. И в этот раз все было также. Сатериазис прошел к отцу в кабинет и встретился с его серьезным лицом, но при виде мальчика, все-таки искра нежности промелькнула в его глазах и уголках рта. Однако не успел юный герцог и сесть, как в дверь кабинета снова постучали. Получив приглашение, в кабинет шагнула фигура взрослого мужчины в доспехах. Илот удивленно взглянул на него.       — Сэр Браум? — спросил Веномания.       — Я насчет Х… пленника, господин герцог, — неразборчиво пробубнил он.       — Не видишь, что мой сын здесь, а ты приходишь сюда вот так?       — Я бы зашел в другое время, но это неотложное дело.       — Зайди потом.       — Но…       — Я же сказал, зайди потом, — огрызнулся Илот, покрасневший до ужаса. Сатериазис испуганно смотрел но на отца, то на сэра Браума в недоумении.       — Что происходит, отец? — тихо спросил Сатериазис.       — Не бери в голову. Сэр Браум, ступайте, я занят. Зайдите через час.       — Хорошо, господин герцог, — ответил ему Браум, сглотнув, и вышел.       — О каком пленнике он говорил, отец?       — Сатериазис, тебе не стоит об этом думать. Присаживайся, я тебе кое-что покажу. Однако Сатериазис не мог успокоиться, не узнав, о каком же таком пленнике заикнулся сэр Браум, ведь три года назад ему так никто и не рассказал.