Цена крови

Альтмер подставил лицо свету лун, и в этом бледном сиянии глаза особенно выделялись — два горящих пятна, изумрудно-зелёных и странных. Девочка, кутаясь в огромный пушистый платок, замерла, прижавшись к его боку; в руках она сжимала уродливое подобие венка — без цветов и свежих листьев, лишь сухие стебли и колючая трава, оплетённые тягучей паутиной. «Мерзость», — невольно подумал Ирген и фыркнул, удивившись собственным мыслям. Киатар мельком глянул на него, ничего не сказав; девочка порывалась вскочить, но его ладонь властно легла ей на плечо, запутавшись пальцами в выбивающихся из-под платка тонких волосах. — Чего молчите, полуночники? — хмыкнул бард, неловко подсаживаясь к альтмеру с другой стороны. — Вот так ты, значит, постельный режим соблюдаешь? — Не спится, — коротко отозвался Киатар. — А просто лежать мне, знаешь, не особо приятно. Он коснулся толстой повязки, оттягивающей рубашку. — Точно сочиню балладу, — проследив взглядом за его рукой, заявил Ирген. — Оно того стоит. Хочешь, по сюжету в конце тебе бабу хорошую и мешок золота подарим, а? Чтоб прямо истинный нордский герой вышел. — Торгарду бабу подари. Он больше на нордского героя смахивает. — У этой ходячей горы мышц и так в бабах недостатка нет, небось. — А с чего ты решил, что у меня этот недостаток есть? — альтмер вопросительно приподнял брови, повернувшись к нему и подперев подбородок кулаком. — Да ну, — после небольшой паузы выдавил бард, кисло сморщившись. — Уже и подыграть мне не можешь. Сказал бы, что мечтаешь об огненной данмерке с рубиновыми глазами — вот это бы баллада вышла, её-то ещё завоёвывать пришлось… а так — скучно с тобой. Никакой фантазии. — Ты за свои полёты воображения уже схлопотал однажды, помнишь? — А юная леди пофантазировать любит? — игнорируя вопрос, внезапно поинтересовался Ирген у девочки, которая вздрогнула, точно от удара, и крепче стиснула своё высушенное творение. — Нравятся ли ей песни о дальних берегах, бесконечных дорогах, золотоволосых красавицах и бесстрашных воинах? Манит ли тебя сказочный мир нашей души? — Может быть, — едва слышно ответила та, опустив голову. — Что так неуверенно, милая? Этот бестолковый зануда справа уже успел промыть тебе мозги? — Шёл бы ты… — Никуда не пойду, — перебил Киатара бард. — Такая ночь, а вы решили её у меня нагло стащить? Что вцепился в ребёнка, как клещ? Убери грабли. Сейчас поболтаем повеселей, а то и песенку споём… ты хоть какие-нибудь песни знаешь? — Никаких не знаю, — мрачно бросил альтмер, вытянув ноги. — Слышь, иди проспись лучше, чем тут хуйню нести. — А что ты вообще рассказать можешь? — не отставал тот. — Может, поучительную историю из своей бродяжьей жизни? Или традиционную альтмерскую частушку нам прочитаешь? Или… есть у вас на островах легенды? Я бы послушал. Девочка с хрустом смяла венок в ладонях. Где-то на болотах тоскливо закричала одинокая птица. — Есть одна легенда, — неожиданно задумчиво протянул Киатар. — Не с Саммерсета, правда. Давно я её слышал… — он усмехнулся, прищурившись, — но она как раз подойдёт для тех, кто любит сказки. — Я заинтригован, — Ирген прищурился, сложив руки на груди. — Только давай без непристойностей и жестокостей. Слишком ночь хороша. — Это как получится. А вообще — слышал, птица сейчас звала из темноты? Вряд ли стала бы она так вопить в хорошую ночь. — Здесь птицы всегда так кричат, — настороженно буркнул бард, подобравшись. — Это Морфал, дружище. Сожрал её паук, вот она и заорала… — Птицы кричат далеко на болотах, а свет заблудился в ряске, но не опустился на дно. Чувствуешь, потянуло запахом горькой полынной травы и гнилой листвы? Почти как в легенде. — Причем тут легенды и гниль? — поджал губы Ирген. Альтмер усмехнулся. — А разные они бывают, легенды-то. Вот стоит на перекрестье дорог дуб: древний, усталый и сухой — только листья дрожат на кончиках истлевших ветвей; и чем он не герой сказаний? Он запустил свои старые корни глубоко в бесконечность, в самое сердце веков; он прожил так долго и видел так много. Если бы я умел читать по трещинам мшистой коры — я бы прочёл строки неизведанной памяти беспристрастного свидетеля множества эпох, сменявших друг друга. Я бы прижался лбом к тёплому, но могучему и дышащему силой стволу, чувствуя запах вечности, которую тому довелось повидать. Он многое пережил, бессменно стоя на страже трёх скрещенных путей; был ранен, и терпеливо залечивал свои раны, затягивал их долгими тёмными ночами, полными беспросветной мглы. Он — я знаю — помнил давнюю кровавую войну, шёпот смерти и опустошения в горящем отчаянием застоявшемся воздухе, жестокие сражения там, где ныне цветут сады, и кровь, стекающую по ветвям. Он слышал бессвязные крики умирающих воинов, и его опавшие листья были им смертным ложем и могилой, и их тихий шелест был им погребальным плачем. Были среди его воспоминаний и совсем иные: белка, скачущая с ветки на ветку; стадо диких вепрей, пришедших полакомиться желудями; осенний ливень и грозный рокот последней грозы; пушистый слой первого снега, заботливо укутавшего его своим белым одеялом; и снова лето… … и юная девушка с первым ледяным дождем приходит танцевать у его корней. Киатар задумался, прищурив зелёные глаза. — И молилась эта девушка не Восьмерым и не даэдра; она глубоко верила, что дуб и есть её единственный Покровитель и Защитник. Она могла спрятаться среди сочной листвы, могла заснуть, прижавшись спиной к нему, и ветви обнимали её со всех сторон, не давая упасть. А по утрам она пела радостной птицей, наполнив ладони солнечным золотом… до тех пор, пока однажды оказалась под дубом не одна. — Неужели столь же прекрасный юноша приехал забрать её и сделать своей единственной и любимой? — широко улыбнулся бард. — Подарить ей золотое ожерелье с десятью гранатами, выложенными в форме сердца — и отдать свое собственное? — Он оказался здесь случайно, — мягко продолжал альтмер, — никаких ожерелий и сердец. Но девушка и правда привлекла его внимание… и поначалу оказалась слишком наивной, чтобы сопротивляться. А затем — слишком слабой. Дубовые ветви ломались под ударами топора — и она тоже сломалась; а на закате снова осталась наедине с синяками на шее и ненавистью в сердце. С тех пор дуб зачах и высох; он всё ещё стоит на перекрестье дорог, но жёсткие ветры безжалостно гнут его ветви, тонкие и сгнившие, как конечности мертвеца. А девушка… девушка ушла искать счастья в других краях, и больше никто не танцевал под ледяным дождем. Остается только надеяться, что своих ошибок она не повторит — сколько бы не надрывались в топях беспокойные птицы. Киатар замолчал и поморщился, уставившись куда-то вдаль — поверх крыш домов и тусклых фонарей; Ирген хотел было ляпнуть что-то недовольное по поводу окончания легенды, но девочка, все время сидевшая тихонько в своем платке-шалаше, вдруг спорхнула со ступенек лунным мотыльком. Свет на секунду упал на её лицо — и бард осознал, что не так уж она юна; молоденькая девушка, не ребёнок. Большеглазая, со вздёрнутым острым носиком, удивительно маленького роста — а ушки под каштаново-рыжими волосами чуть заостренные; босмерская в ней кровь, не иначе. — Эй, милая, ты это куда? — непонимающе окликнул он. — Замёрзнешь ведь… Она ушла, не обернувшись, обняв тонкие плечи руками. — Чего это с ней? — Полагаю, моя легенда возымела должный эффект, — холодно усмехнулся альтмер, помедлив. Бард моргнул. — Ну ты и мразь, — сообразив, возмущённо задохнулся он. — А я-то сижу, думаю, чего этот некромантский говнюк сегодня такой разговорчивый и общительный… во-он оно что. Да ты ведь… — Со словами осторожнее, — жёстко оборвал Киатар. — А лучше — заткнись и уёбывай. Тебя сюда не звали. Ирген, чуть замявшись, решительно поднялся и схватился за ручку двери. — И не стыдно тебе?.. Альтмер ему не ответил.

***

Утро началось неприятно: барда разбудили надрывавшиеся под окнами таверны голоса и сквозняк, свободно гулявший по полу из-за беспрестанно открывающихся дверей. В зале, невозмутимо откинувшись на спинку кресла, в одиночестве сидел Киатар и осторожно пил резко пахнущий отвар из глиняной чашки; Джонны видно не было, потому Ирген, не задумываясь, выложил на стойку пару монет и стащил с жаровни кусок мяса с толстой прослойкой жира. — Ненавижу хоркера, — пожаловался он альтмеру, вытирая сальную вилку о чью-то рубашку, небрежно брошенную на лавке; судя по размеру, ею владел кто-то вроде Торгарда, не меньше. — На вкус может и ничего, но ты глянь, какой жирный… Киатар молчал — впрочем, бард уже и без того понял, что ночной разговор вряд ли повторится. Ему удалось застать удивительно редкий момент альтмерского красноречия — жестокого, преследующего чётко определённую цель, но всё же. Будь Ирген чуть выше, чуть сильнее и немного решительнее — он бы, может быть, и высказал тому свои мысли по поводу вчерашнего. Но он таковым не являлся, и руки у него были только под лютню заточены… … да и страх сильно мешал. Несмотря на то, что тут альтмера почитали героем и борцом за добро — внутри он остался тем же, бард в этом не сомневался. И готовился считать дни до того момента, когда остроухое создание снова потянет раскапывать могилы и охотиться на людей. «Это будет не раньше, чем у него подживут раны, — сосредоточенно размышлял Ирген, — соответственно, как минимум две недели у меня ещё есть». Две недели… на что? — Чтоб тебя дракон сожрал, — рявкнул Торгард, разглядывая масляные пятна на льняной ткани. — Джонна опять использовала мою одежду вместо посудных тряпок? Бард уткнулся в тарелку, покосившись на Киатара, безразлично разглядывающего потолок. — Вот пусть она и стирает теперь, — раздражённо бросил норд, зашвырнув рубашку в угол. — И без того дел по горло. — Что там снаружи творится? — сдержанно полюбопытствовал Ирген. — Драка? Или праздник какой? — Поисковые отряды собираем, — буркнул Торгард, натягивая кожаную куртку прямо на голое тело. — Муж тут у одной потерялся. — В каком смысле? — В прямом. Баба она та еще, загульная, а мужик ей достался порядочный и трудолюбивый, на лесопилке лучший работник. Позавчера опять вечером завалилась домой во хмелю — он рядышком был, поесть ей принес и спать уложил. А утром просыпается — нету его. Подумала, что на работу ушёл, легла дальше бока отлёживать, дожидаться… да так и не вернулся муженёк. И сына их тоже не видать. Протрезвела она окончательно, стерва, шум подняла… вот и идём искать. Нельзя ж, чтоб два парня хороших пропали так. — Нехорошо, конечно, — протянул бард, не отрывая взгляда от тарелки. — Удачи вам там… — Нам, — жёстко оборвал норд, поднимая его со стула за шиворот. — Ты, как-никак, сюда жить приехал надолго? Вот и усваивай правила — здесь все друг за друга стоят. Я проездом, и то знаю — иначе в болотах не выживешь: сегодня ты друга не вытащишь, а завтра сам в трясине сгинешь. Не хочешь такого? Вот и иди, напяливай сапоги, у нас людей мало. И так вон, один из строя совсем вышел… — Кто? — вяло спросил Ирген, почувствовав застарелый аромат ядрёного пота от предложенной ему обуви. — Да за спиной он у тебя сидит. Вот ведь золотокожая задница, ухитрился свалиться со ступеней и снова разъебать то, что только-только начало заживать… По спине у барда сразу потянуло неприятным холодком. Что-то слабо ему верилось в то, что Киатар именно с лестницы упал. Да, он болен и довольно слаб, но с его-то сноровкой… «Если он куда-нибудь и падал, то только в свежераскопанную могилу, — молчаливо поморщился Ирген, с трудом натянув благоухающие сапожки. — Надо будет потом проверить его ручки на наличие грязи под ногтями. И поискать в подвале за винными бочками грязную одежду». — Готов? — нетерпеливо рявкнул Торгард, закидывая на плечо удобный топорик. — Вот, возьми кирку. Она небольшая… и полегче всего остального будет. Ты хиловат, тебе нормальную дубинку не вручишь, а и без оружия не отпустишь — вдруг паука встретишь или еще кого недружелюбного… — Да так-то у меня кинжал имеется… погоди-ка, — всполошился бард, неуклюже подхватив дарёное «оружие». — Мы что, поодиночке в болотах целый день бродить будем? Вы там не боитесь, что к вечеру вместо двух потерянных мужиков у вас будет десяток? Киатар хмыкнул, отставив пустую кружку. — Не боимся, — раздражённо бросил норд, покосившись на альтмера. — И не целый день, а как пойдет. Да мы и не поодиночке — все будут стараться держать друг друга в поле зрения. Разве что не гуськом одной компашкой ходить будем, это да, но и подумай сам, какой бы с такого совместного копошения толк был? Ирген вздохнул и потуже затянул шнуровку сапожек. Он бы лучше гуськом ходил — уж кому, как не ему, так часто в последнее время приходится иметь дело с болотами? Здешние места он знал плоховато — вернее, почти совсем не знал, — и ни за что бы до Морфала окольным путем не добрался, если б у умных людей совета не спросил. Местные, похоже, в советах не нуждались — и собирались кружить по колено в трясине. Крепкий парень с повязкой на голове выдал ему не менее крепкую палку, стоило барду ступить на крыльцо. Теперь оставалось лишь молиться богам, чтобы не остаться в топях навсегда. — Мы еще не вышли из города, а я уже замёрз и устал, — вслух протянул он, надеясь, что рядом найдётся сопереживающий, но никто и головы не повернул. Все слушали Торгарда и широкоплечую женщину в стальном нагруднике — то ли командира стражи, то ли воительницу на отдыхе, Ирген её знать не знал, но говорила она быстро и расчётливо. «Или всё же наёмница, проходившая мимо и решившая подзаработать?» — Значит, далеко не расходимся, на рожон не лезем, все поняли? «Как будто я бы полез, — хмыкнул бард, обматывая жёсткие ремешки креплений трости вокруг запястья. — Я, конечно, понять их могу — городок захудалый, каждый работник на счету, особенно если хороший; но… не мне же в болоте топиться? Я только приехал. Может, жить только начал…» Жить начал, да только почти сразу же захотел закончить. Их славный отряд — от силы человек пять мужиков, не считая его, да парочка совсем еще юных парней, — разделился, и Ирген снова окунулся в этот серовато-грязный болотный мир. Впрочем, в Морфал он шёл по какой-никакой, а тропке; захудалой, заброшенной, но все же. Тут было хуже. Знакомая жижа захлебнулась под ногами — мерзкая, жирная, пусть и затянутая чуть-чуть тонкой корочкой ледка, который легко ломался под тяжеленным сапогом. — И это называется — город, — сплюнул он, опираясь на палку, проваливающуюся в мягкую почву. — Трущобы. А кто ты в этих болотах, чтобы судить, приятель? Мутная вода дышит — а ты своим шагом сбиваешь её дыхание; посмотри, зеленоватая вода вздувается пузырями среди белого инея — кто там, на дне, заставляет её дышать? Кто утянет тебя к себе, стоит приблизиться? Не знаешь — и лучше не знать; но избегай хулить то, что понять не в силах. Мысли круговоротом — каков он, Господин этих мест? Сложи о нём сотни баллад — и всё равно не сможешь ублажить; воспевай его корону из ядовитых колокольчиков, пока не отравишься горьким ядом. Его армия идет подо льдом, путаясь в ряске, но клинки воинов — остры. Шорох. Бард вздрогнул и пригнулся, ругая себя за то, что вместо поисков пропавших занимается размышлениями о каких-то эфемерных духах Хьямарка. Конечно, вполне вероятно, что скелеты неудачливых путешественников маршируют где-то в глубинах, утонувшие или сожранные пауками; но ведь совсем не обязательно сегодня становиться одним из них. Умереть, чтобы служить Господину. — Испугался, да? — неожиданно прозвенел рядом мягкий девичий голосок, и Ирген судорожно выдохнул. — Ты? — небрежно бросил он, скрыв удивление. — То есть, что ты здесь делаешь, а? Хочешь ещё забот своим прибавить? Вот трудно-то найти будет, если потеряешься… мелкая, лапки-веточки… — Никто меня искать не будет, даже если потеряюсь, — пробормотала девушка, чуть скривившись. — Но такое не случится, будь спокоен. Я на этих болотах выросла. — Да? — рассеянно переспросил бард, выдёргивая ногу из липкой грязи. — Плохое местечко для того, чтобы провести детство. — У меня и детства-то не было, веришь, — пропела она, чуть приблизившись к нему. — Но мы его обсуждать все равно не собирались, верно? Я тут… случайно обнаружила то, что вы так старательно ищете. Того беднягу с лесопилки. — Э… — остолбенело выдохнул Ирген; он спешно раздумывал о том, как бы невзначай спросить её о Киатаре и совсем не ожидал такого поворота событий. — Где? — Недалеко. Девушка, цепляясь за кустарник, развернулась и уверенно двинулась вперёд, и ошеломленному барду оставалось только последовать за ней. Её кожаная курточка с коротким мехом на удобном капюшоне мелькала перед глазами; ноздри щекотал острый запах колокольчиков. «Натерлась она ими, что ли?» — Как тебя зовут-то, следопыт болотный? — проворчал он, протерев нос рукавом. — Йос, — помедлив немного, почти неслышно отозвалась та. — Странно немного, знаю. Местные всегда упрощают и кличут Йоней… ты тоже можешь. — Кто ж тебя так назвал? — не сдержавшись, рассмеялся Ирген. — У твоей матери было… — Ничего у неё не было, — прервала она. — Я её не видела ни разу. Имя мне дала… подруга. Очень давно. Мы любили листать потрёпанные книжки, которые находили в сундуке её бабушки, и в одной из них — не помню уже ни автора, ни названия, — вычитали про славного проныру-босмера. Во мне, ты ведь заметил, есть примесь крови меров… и она тогда решила, что это для меня лучшее прозвище. — Специфичный ритуал дарования имени, — выдохнул бард, едва поспевая за ней. — А до этого тебя ведь как-то звали? — Никак. Ответ вышел отрывисто-злым, пусть и сказан был вполголоса. — А я Ирген, — проговорил он, пристыженно помолчав несколько минут. — Извини, если вдруг обидел. — Ничуть, — Йоня перешагнула через припорошенную снегом яму и исчезла в зарослях. — Мы на месте, кстати. На ветке одного более-менее высокого деревца висел, покачиваясь, неприятного вида мертвец.