Цена крови

Все кружится и закручивается в бесконечную прямую, радугой повисшую в небе. Он молчит, и в молчании его — дикая боль, сдерживаемая силой воли. Заперт на этой арене — не распахнуть железные створки ворот; здесь он один на один со своим прошлым. В этом поединке не поможет лезвие клинка — воспоминания ранят иначе; он теряется в них, между болью реальной и обманчивым фантомом, дальним тоскливым эхом ушедших чувств. И, запутавшись в этих болезненно тянущихся видениях, уже невозможно разорвать порочный круг — чья-то неумолимая тень, склонившись над ним, все увереннее затягивает жесткие веревки… — Я уже готова, — со сдерживаемым недовольством сказала она, заглядывая в комнату. — Ты скоро? — Иду, — отозвался он, отрываясь от книги и подхватывая плащ со спинки кресла. — Фу, отвратительно, — поморщилась она, разглядывая высокие застекленные стеллажи. — И как тебе это может нравиться? — Вот так, — он поцеловал ее в щеку и бережно, но решительно вывел из комнаты. — Просто. — Ты слишком много работаешь. Скоро совсем забудешь про меня. — Не говори ерунды. — Я весь день одна, — упрямо повторила она. — И тебя не дозовешься. — Вечером наверстаем, — улыбнулся он и открыл перед ней дверь. — Куда ты хочешь пойти? — Ты знаешь, куда, — уже веселее ответила она, но в синих глазах промелькнуло что-то странное. Что-то, что ему не понравилось. Но он тут же выкинул это из головы, залюбовавшись ею. — Мне хорошо на берегу… ты же тоже любишь море? — Конечно. Если ты рядом. — Да ну, — смутилась она и сбежала вниз с холма. — Уйду от тебя! Ветер волновал ее тонкое платье, разметав по спине золотистые волосы, и так сильно кружил голову аромат ее душистой кожи… или же это сказывается усталость? — Я поймал, — рассмеялся он, догоняя ее и закидывая на плечо. — Теперь не уйдешь. Никуда от меня не уйдешь. Под ногами шуршал белый песок. Шумело и вздыхало, накатывая на берег, блестящее море, но нестерпимо яркое солнце медленно тонуло в этой воде — и грязноватой пленкой покрывались волны. Он отчаянно обнимал ее, словно надеясь, что в этот раз одолеет вечный кошмар. Давящая головная боль — и она отдаляется, сделавшись мертвенно-зеленоватым трупом в его руках, а глаза — пыльные камни, ненужные… и страшные. Тяжело дышать. Вода. Это все вода. Они тонут. Он притягивал колени к груди, ладонью зажимая рот — только бы не закричать, не позволить затхлой воде хлынуть внутрь, пройти по венам, отравив его тело так, как… как уже отравила разум. Он не может этого допустить. Нет. Только не это…

***

— Успокойся, приятель, спокойно… — Не надо! Нет! — …руки вдоль тела, ну. Лежи ровно, чего ты? А то мне тебя не… куда?! — Нет! — Кто-нибудь, подержите его! Невозможно работать, пока он извивается, как даэдров угорь! — Слышишь, дружище, не дебоширь. Все нормально. Это я, не узнаешь? Вот блядь! Хера творишь? — Эй, хоть бы ты не орал, а? Он бредит. Для него это сон. — Сон! А дерется как по-настоящему! Талос, он мне, похоже, палец насквозь прокусил… — Сдохни! Я сказал — сдохни! — Держи его, прошу! Не отпускай, придави всем телом… О, Мара, помогите нам уже! Инир, быстро! Все вместе, не давайте ему метаться, сейчас я его… — Сдохни! — Умоляю, друг, уймись! Все уже сдохли! Ты их разделал, как детей! Только, пожалуйста, лежи смирно! — Я…

***

И снова он один. Круг замкнулся; пред глазами другое лицо, другое видение, совершенно другое… но не менее мучительное. Светловолосый мер стоял у окна, высокий и строгий, в неизменно чистой белой рубашке — в точности такой, каким он его запомнил в тот последний вечер. И каким он был обречен видеть его снова и снова. — Ты пришел, — его голос спокоен и тих, но он улавливает скрытую дрожь — чуть заметную, точно вибрирует воздух. — Присаживайся. — Я постою. — Как будет угодно. Хочешь этим досадить мне? Напрасно… и смешно. Они раздражены — оба; раздражены и злы друг на друга. Как бы он желал изменить все — ведь нужно было всего лишь промолчать, не произнести роковых необдуманных слов — и этих двоих ждала бы совсем иная судьба. Но здесь он — только тень, беспомощный наблюдатель в собственном теле; и ему остается — чувствовать, как колючие фразы обжигают губы. — Досадить — тебе? Ерунда. Вовсе нет. — Хорошо, — он вздохнул. — Мне, на самом деле, все равно. Я позвал тебя, чтобы обсудить одно дело. Ты догадываешься, какое? — Разумеется. И хочу сказать сразу — мне похуй на все, что ты собираешься мне вычитывать. — Отлично, — мер не поднимает взгляда; жестко опущены уголки тонкого рта. — Прекрасное начало разговора, как раз в твоем духе. Не выслушать меня, не даже проявить элементарную вежливость и… — Вежливость? То есть, я должен стоять и молчать, как скромная барышня, пока ты будешь строить из себя великого моралиста и учить меня жизни? Спасибо, дружище, но я как-нибудь без твоих бесценных советов проживу. — Можно подумать, ты не знаешь, почему я пытаюсь втолковать это тебе. — Знаю. Я — знаю. А вот ты ни хера не знаешь, даэдров придурок. И при этом лезешь не в свое дело, причем так настойчиво и бесцеремонно, как будто я тебе чем-то обязан. Слушай, это моя жизнь и моя женщина, и мне глубоко плевать, что треплет твой завистливый… — Завистливый? — вскинулся он, резко шагнув к нему. — Да неужели ты ослеп? Неужели не видишь, что творится у тебя за спиной? Не видишь… или не желаешь видеть? Темный, ненавидящий взгляд в ответ. — На что ты намекаешь? — О, это не намек. Это совсем не намек. Успокойся, сядь и послушай. Я не враг тебе, ты же это понимаешь; и я совсем не хочу отобрать у тебя твою… — Вот именно. Мою — значит принадлежащую мне. И только мне. Уяснил? Он смотрит на него — яростно-сдержанно, и вдруг резко вскидывает правую руку, точно для пощечины, — пощечины, призванной образумить. Ладонь чуть дрожит, узкая и красивая; дрожит… и опускается, не ударив. Он отворачивается к окну — подчеркнуто бесстрастно; равнодушно дергает плечом, расправляя манжет снежно-белой рубашки. — Разумеется. Вот только она уже давным-давно не только твоя. Это знают все… кроме тебя самого, идиот. В этот момент призрачная часть его заходится криком — бессильная сдержать рвущуюся наружу злобу, изменить себя-из-прошлого, распаленного… и не верящего. Рывком — вперед, движение рук не отследить взглядом — слишком быстро, слишком необдуманно-зло. Он-настоящий кричит, обреченный снова и снова видеть — рубиновую кровь на ладонях и на мягких светлых волосах, бессмысленно-пустые глаза… Он выходит из комнаты, тихо притворив узорчатую дверь; и там, в коридоре, прижимается лбом к ледяному камню стен, оставив за спиной — в который раз — друга, безжизненно распростертого на полу у окна.

***

Ирген ругнулся, опять угодив ногой в зловонно-мутную воду. — Когда уже это закончится, Обливион подери, — взвыл он, вытряхивая из сапога тягучий зеленоватый ил. — Гребаные болота… Но им конца-края не было, этим поросшим жесткой чахлой травой кочкам, сухим карликовым деревцам, растущим у глубоких грязно-илистых луж — слепых окон в болотную муть. Здесь было хорошо только тучам ненасытной мошкары да морозным паукам — парочку этих мерзостных насекомых-переростков он уже убил. С одного даже ухитрился собрать немного яда, вовремя подставив пустую бутылку из-под эля к гигантским, истекающим смертоносной слизью клыкам. Теперь она была бережно спрятана в нагрудный карман, а он все шел, увязая и ругаясь. До Морфала было уже рукой подать, по его представлению, и он торопился, как мог. Бард особенно не таился, зная, что в этих местах мало кого можно повстречать, кроме дикого зверья — разбойникам тут караулить невыгодно, торговые караваны с дорог не сворачивают. Но осторожность все-таки взяла верх, когда он заслышал чужие тихие шаги — шаги двух человек, что-то потерявших на просторах Хьялмарка. Ирген замер, пригнувшись и подавшись вперед; а когда стало ясно, что незнакомцы направляются в его сторону, не долго думая юркнул в заросли ядовитых колокольчиков, растянувшись на сырой земле. — И кого это сюда понесло?.. — пробормотал он, вглядываясь в две фигуры, одетые одинаково — в серовато-зеленые шерстяные плащи. Они говорили о чем-то — приглушенно и очень невнятно; бард, как бы он не вслушивался, не мог разобрать слов. Люди (или не люди?) прошли и исчезли, растворившись в белесом тумане болот; но у него осталась — смутная тревога. Что-то в них было не так. Он чуял это — кожей. Эх, Морфал… этот городок нисколько не изменился с тех пор, как он в последний раз бывал здесь — а случилось это еще в далеком детстве. Здесь жила его тетушка; по крайней мере, должна была жить, ведь он ничего не слышал о ней лет эдак пятнадцать. Впрочем, она была из тех тихих женщин, от которых пахло лавандовым мылом и пирожками со снежноягодником; в ее размеренной жизни не было никаких событий, и письма родне она писала только в чрезвычайных случаях, поэтому он понятия не имел, жива она или нет. А даже если ее уже не было, голода ему бояться не приходилось: на первое время деньги у него имелись, а потом заработать не трудно — петь он умел, и любимая лютня всегда при нем. Бард шел к таверне — отдохнуть, почиститься и подкрепиться; несмотря на усталость, шел легко и упруго — как приятно было вновь ступать по твердой земле, не опасаясь провалиться в очередную ямину! К вечеру распогодилось, и он довольно жмурился, оглядываясь по сторонам: вот старый алхимический магазин, и скрипит, покачиваясь, ржавая вывеска; вот стражник лениво грызет яблоко, сплевывая под ноги косточки; вот и таверна, и на теплых деревянных ступеньках сидят, беседуя и греясь в лучах тусклого солнца, отец и дочь… — Что за? — Ирген остановился как вкопанный, пораженно уставившись на того, кого посчитал «отцом». Он таковым, конечно, не являлся; разве что только по возрасту. — Киатар! — обрадованно заорал бард, широко взмахнув рукой. — А ты чего тут забыл? Альтмер поднял глаза — по-кошачьи зеленые — и чуть кивнул головой, казалось, ничуть не удивившись встрече. Девочка, сидевшая рядом с ним, спешно вскочила, смущенно покосившись на Иргена, пробормотала что-то и убежала, не оглянувшись. Тот изумленно проводил ее взглядом. — Это ты что… знакомства тут такие необычные заводишь? Надеюсь, это не… — Нет, — прервал его Киатар, потягиваясь. — Привет, Ирген. Какими судьбами? — Да вот, заглянул родственников навестить, — протянул бард, стряхивая со штанов засохшую грязь. — И отдохнуть заодно. Приехал в отпуск, так сказать. — Ясно, — понимающе кивнул альтмер. Он скривился, поднимаясь со ступеней, и Ирген обнаружил, что один его бок кажется толще другого из-за плотной повязки под рубашкой; а на правой щеке розовели свежие шрамы. — Где это тебя так украсили? — присвистнув, поинтересовался он. — Или… я лезу не в свое дело? — Почему же, — хмыкнул Киатар, — я, правда, плохой рассказчик, но кое-кто весьма охотно поведает тебе эту историю. Потерпи чуть-чуть. Бард был совершенно не против — он пришел сюда прежде всего поесть, и эту потребность он рьяно удовлетворял, налегая на принесенные Джонной куриные грудки с жареным луком; альтмер пил вино, поглядывая на него поверх кубка. В таверне прибывало людей, по большей части огромных нордов; а так как в последнее время страх перед огромными нордами у Иргена увеличился стократно, он не на шутку всполошился, когда самый мощный из них со свирепым выражением лица направился к их столу. — Эй, там это… Киатар и бровью не повел; а гора мышц невозмутимо бухнулась на лавку рядом с ним, изумительно бережно хлопнув его по плечу медвежьей ладонью. — Как дела, ушастик? Лучше стало? — О, гораздо, — отозвался альтмер. — Я с каждым днем хорошею, разве не видно? — Видно, — рыкнул норд, залпом опустошив пол-бутылки меда. — По сравнению с тем мертвяком, которого я притащил тогда, ты сейчас просто цветешь и пахнешь. С другом знакомить будешь? — он кивнул на барда, вытирая подбородок. — Я Ирген, — слабо выговорил тот, пытаясь отхлебнуть из пустой кружки. — А меня Торгардом звать. Так это — тот самый Ирген? — Ага, — скучающе подтвердил Киатар, зевнув. — В каком смысле тот самый? — едва слышно выговорил бард, уставившись на норда. — Откуда… — Не, я ничего о тебе не знаю, кроме имени, не волнуйся. Да и имя — только потому, что это остроухое чудо слева проорало мне его пару тысяч раз в самое ухо, пока я его держал. — Видишь, Торгард — прирожденный оратор, — насмешливо сообщил альтмер. — Он тебе все расскажет и по полочкам разложит… но не раньше, чем ты скажешь мне, какого хрена вообще делаешь в Морфале. — Я… — Ирген судорожно сглотнул, переводя взгляд с одного на другого. — Ну… Помнишь Эльрека? Мы с ним никогда особо не ладили, а недавно… в общем, я немного перестарался, делая комплименты его жене, и это животное на меня взъелось, и потом еще посмело обвинять в том, что я стащил его серебряное кольцо. Оно само мне в карман закатилось, пока я по полу под кроватью ползал, вот честное слово. Но разве придурку можно что-нибудь объяснить мирно? Он меня преследовал несколько дней… я из комнаты и носа высунуть не мог. А потом один человек вовремя предупредил, что этот кусок нордского дерьма еще и своих дружков подговорил, чтоб меня, значит, проучить… и я свалил из города. Тут моя тетка некогда проживала, ну, я и пришел… сюда. Надо мне о всякие отбросы кулаки марать. Ирген шмыгнул носом, гордо задрав голову; пусть не думают, что он трус. — Вот это историйка, — усмехнулся Торгард. — Куда уж там нашим похождениям, да, Киатар? Но альтмер молчал, задумавшись. Они засиделись допоздна. Джонна погасила все свечи и ушла; зал таверны освещали только тлеющие в жаровне угли. Торгард рассказывал увлеченно, радуясь новому слушателю; все местные уже успели не раз насладиться его повестью, а он все продолжал накидываться на каждого нового человека, ожидая восторженной просьбы поведать о своих приключениях. И его просили снова и снова — они оба считались настоящими героями здесь, но никто не стал бы возражать против того, что Торгардом восхищаются больше. Гораздо больше. Он и выглядит внушительнее альтмера, и, к тому же, еще и притащил того с поля битвы на руках. Конечно, заслуги Киатара велики… но вернуться в город на своих двоих или прибыть в бессознательном состоянии — разница очевидна. Норд горожанам был еще и ближе, и поведением отличался общительно-дружелюбным, в противоположность товарищу. Альтмер не обижался — ему, как и всегда, было плевать на то, что о нем говорят другие. Он долго и мучительно поправлялся, залечивая раны; и Торгард улыбался, видя, что с каждым днем шаги даются ему все легче и легче. Но он никогда не забудет того, как жутко и тяжело проходили первые дни после их возвращения. Киатар был на редкость буйным больным — он бился, кусался и кричал — отчаянно, бессвязно; то яростно угрожал кому-то, ругаясь и проклиная; то внезапно начинал выть — бессильно-потерянно. Но чаще всего просто выкрикивал отдельные имена — непрерывным потоком. Одно из них — женское — все повторялось и повторялось, и Торгард потом спросил его, кто же она, эта женщина, что явно не выходила у него из головы даже в смертном бреду. Киатар тогда промолчал, отвернувшись; он не имел привычки отвечать на вопросы, на которые не желал давать ответ. Норд завершил рассказ, откашлялся, обильно смочил медом пересохшее горло. О лихорадке альтмера он, разумеется, умолчал; не к чему слушателям знать такие неприятные последствия подвигов. — Вот это вы нагеройствовали, — выдохнул Ирген. — Я обязательно напишу об этом балладу. Большую. Чтобы, так сказать, увековечить ваши имена в истории… — Завтра напишешь, — рассмеялся Торгард. — Уже глубоко за полночь, а у нас тут сидит один больной, которому целитель велел не напрягаться и соблюдать постельный режим. — Я в порядке, — нахмурился Киатар. — Не валяться же мне целыми днями под одеялом. — Целыми днями — нет. А вот спать я бы на твоем месте ложился вовремя… ну, как хочешь, я тебя заставлять не буду. Я сам пойду вздремну. — И я пойду, — поднялся бард. — Меня вообще с дороги из стороны в сторону шатает. — Бывайте, друзья. Кровать Иргену досталась до жути скрипучая — но он слишком устал, чтобы думать об этом. Вырубился почти сразу же, но ночью проснулся — в комнате было душно, и он, покачиваясь, собрался выбраться на крыльцо, подышать свежим воздухом… … но там, на ступеньках, опять наткнулся на две фигуры — большую и маленькую, сидящих бок о бок.