Раб

Боль не уходит, но время, наоборот, всегда оставляет тебя, давая место Новому Времени. Старое Время отчаяния и слез ушло, оставляя место Новому Времени примирения. Я смирился с судьбой и понял, что если я умру, не увидев Фрэнка, мне будет легче. Легче умирать, не смотря в его живые, искрящиеся болью от моей смерти глаза; легче не слышать его истошный крик; легче не слышать, как он в агонии выкрикивает мое имя. От таких мыслей все органы сжимаются и, кажется, становятся маленькими-маленькими, не способными нормально функционировать. Умирать, когда в этом мире тебя держит любовь, — сложно. Но я попытаюсь, иначе я буду не Джерард Артур Уэй. Жизнь столько раз тыкала меня носом в дерьмо, а все не блевал, нормально дышал, поэтому смерть для меня должна быть не большим препятствием, после которого я наконец буду свободен. Не этого ли я хотел? Этого. Но я хотел этого, когда был одинок и никому не нужен. Но нужен ли я сейчас? Нужен ли я такой жалкий Фрэнку? Конечно же, нужен, Джерард, что за глупые мысли? А какие еще мысли должны быть, когда лежишь на ссаном матрасе, который пропах разложением, мочой и дерьмом, как и все это место вместе взятое? Вот именно — никак. Я перевел взгляд с ржавой решетки, за которой все еще дрых охранник, и иногда пробегали другие люди в форме, на потолок. Он был некогда белым. Сейчас же его цвет стал желтовато-серым с кучей отметен, пятен и черных то ли дыр, то ли разводов. Вдоль потолка тянулась тоненькая линия — трещина. Наверное, она тут из-за старости этого потолка, а, может быть, предыдущий преступник, был слишком буйный. Я усмехнулся. Преступник? Вот именно. Это место для преступников, но разве я — преступник? Что я такого натворил, за что заслужил гнить в этой яме? Я что, убил кого-то или изнасиловал ребенка? Я просто захотел быть свободным. Вот теперь и ищи свободы. В нашем мире ее нет. Ты либо рождаешься в шоколаде, либо рождаешься в дерьме, третьего не дано. Я снова горько усмехнулся от своих выводов, а затем затих, прислушался. По коридору разливались приближающиеся шаги. Одни уверенные и легкие, другие — более боязливые и тяжелые, но не менее быстрые, чем первые. Я повернул голову в сторону решетки и приподнялся на локтях, чтобы мне было лучше видеть проходящих. Почему-то каждая косточка в моем теле заныла, а органы словно скрючились. Я что же, боюсь? Возможно, я обладал каким-то экстрасенсорными способностями, поэтому одна часть моего сознания знала наперед, что эти шаги остановятся около моей камеры и эти шаги принадлежат кому-то, кто хочет поговорить или увидеть меня. И так оно и оказалось. Около решетки остановилось два человека: один — высокий и в форме; руки сложены за спиной, подбородок высоко поднят, брови нахмурены и взгляд убивающий; другой — тучный и низкий, противный уже с первого взгляда и знакомый до чертиков. Мистер-Мешок-С-Салом, неужели ты?! Сколько лет, сколько зим! Я даже был готов рассмеяться от такой иронии, но сдержал себя. Их лица были темными от тусклого света, и я не сразу разглядел, что Мистер-Мешок-С-Салом самодовольно улыбается. Затем он вплотную подошел к решетке, и мне показалось, что его огромный живот вот-вот сломает эту ржавую решетку. Мужчина продолжал улыбаться, а затем проговорил таким довольно и едким голосом, присущим для него: «Джерард! Вот ты и попался, голубчик. Думал, сломал реликвию моей семьи, оказался у нового простофили-помещика и все, свободен? Нет, Джерард, ты у меня попляшешь и твой помещик-пидор тоже». -Не говори так про Фрэнка, кусок дерьма! — не знаю, что дернуло меня за язык так ответить, но, что самое странное, я ничуть не пожалел о сказанном. -Ах ты гаденыш! — зашипел Мистер-Мешок-С-Салом, плюясь слюной. — Ну ничего-ничего, будет и на нашей улице праздник, — кажется, на вашей улице каждый раз праздник, раз ты такую морду отъел, ублюдок. — Пойдемте, офицер. Нужно навестить его друга. Надеюсь, он будет более образован. Ха, а может, такой же невежда, как и этот. Ну, ничего. Суд разберется, кто из нас кусок дерьма, Джерард, — проговорил — нет, прохрюкал — этот гад, улыбаясь. В тот момент он действительно напомнил мне свинью. Он и был свиньей. Все эти сладки, живот, манера общения — свинячья душа. Я отвернулся от них, снова разглядывая потолок. Послышался звук удаляющихся шагов, а вскоре шаги и вовсе прекратились. Остались только гудение и боль, которые никогда никуда не уходят, как бы ты не хотел. На мгновение, мне захотелось убить их. Убить их всех. Они пойдут к Фрэнку, значит, он здесь. Где-то тут, рядом. Я должен его увидеть, но вряд ли мне удастся сбежать. Даже если мой охранник такой кретин, тут, скорее-всего, на каждом углу камеры и еще по два охранника на каждом повороте. Нет, как бы я не старался, у меня ничего не получится. Просто ты неудачник по жизни, Джерард. Ты никогда ничего не добьешься и никем не станешь в этой жизни. Ты никогда не поможешь Фрэнку, никогда его не увидишь, не обнимешь, не скажешь, как он тебе дорог. Ибо ты, Джерард, — ничтожество! Самое настоящее! Этот голос в голове, должно быть, Новейшее Время. Стыд и вина. Ненависть к себе. Уж они-то со мной надолго, как и гудение, и боль. Я рывком встал с грязной постели, от чего боль током прошлась по моему телу, а голова на некоторое время закружилась. Когда все прошло, появилась новая волна — волна ненависти и некого адреналина в крови. Я схватил этот чертов матрас и начал кидать его, пинать, рвать, топтать. Я начал уничтожать его, при этом крича что-то нечленораздельное, как дикое животное. Дикое и загнанное животное. Я закончил с матрасом и приступил к остальному. Я схватил умывальник и начал тянуть его на себя. Вены вспухли на руках и шее, я все еще рычал что-то. Кран сорвался с места, и на его прежнем месте образовалась огромная дырка из которой хлынула фонтаном вода. Я кинул этот чертов кран в стену, и он разбился, падая на каменный пол крупными кусочками. Унитаз последовал за краном. Мне не нужно ничего от них, если понадобиться — помочусь на стену. Злость кипела во мне; грудь тяжело вздымалась и опускалась; глаза покраснели; ноздри вздулись, как у животного, который почувствовал пожар, и страх обуял его. Я был, как бешеный зверь. Наделал столько шуму, что поднял всю тюрьму на уши. Охранники быстро прибежали в мою камеру и с радостью отвесили мне несколько очень сильных ударов по спине и голове, от чего гудение усилилось в десять раз, а в глазах потемнело. Затем я снова провалился в густой туман.