Раб

Темнота. Что следует за ней? Пожалуй, осознание того, что боль никогда не уходит. Как бы мы не тешили себя лживыми утверждениями, что мы не чувствуем боль — это неправда. Боль всегда рядом. Мы просто не замечаем. Темнота. Что следует за ней? Гудение. Словно ты находишься внутри огромного колокола, а снаружи кто-то сильно бьет по нему. Твои перепонки разрываются, и ты не слышишь даже собственного крика. Это боль. Я чувствовал, что словно нахожусь в какой-то прострации, где нет ничего. Куда бы я не повернул голову — меня встречает пустота. Безжалостная и непроглядная пустота. Ее чувствуешь кожей, и ужасный холод пробирает тебя. Все органы словно покрылись коркой льда. Я помню, как я с братом, когда еще был мальчишкой, ходил на озеро. Был январь, и вода в озере намертво замерзла, образуя своего роза каток. Майки любил скользить по толстому слою льда, вытворяя всевозможные трюки, которые может повторить неумелый ребенок четырех лет. Но я не мог. Я настолько ненавидел лед и избегал контакта с ним, что просто следил за своим братом и за тем, как умело и ловко он скользит, как точно очерчивает его подошва линии на льду, причудливые загогулины. Однажды Майки надоело веселится в одиночку, и он насильно потащил меня на лед. Я был довольно хилым ребенком и часто болел, силы у меня было столько же, сколько у семидесятилетнего старика, то бишь не очень много. Ноги скользнули, и я упал назад, ударившись голой, так и не покатавшись. Майк долго извинялся, рыдал перед матерью, говоря, что он случайно, ну, а я пролежал на кровати две недели с обвязанной головой. Я слышал только гудение, и посторонние звуки доходили до меня не сразу и будто издалека. Я почти не открывал глаз и много спал. Сейчас, будучи в полусознательном состоянии, я ощущал себя примерно также. С трудом открыв веки, я видел все блекло и смутно. Не сразу понял, что нахожусь в совершенно незнакомом мне месте в одиночестве. В этом месте было сыро и пахло мочой. Полы были каменные и ужасно холодными, как тот лед, на котором я не смог простоять и минуты. Все мое тело покрылось дрожью, и я почувствовал, как капли пота скатываются по лбу, повторяя изгибы лица. Я поморщился. Конечно же, не сразу соображая, где нахожу, попытался встать, но пульсирующая боль сразу отдалась во всем теле и я, глухо застонав, бросил попытки встать. Когда пелена забытия прошла, я попытался оглянуться вновь и понял, что нахожусь в камере с одной кроватью, подобием унитаза и раковиной. Громко сглотнув, я снова попытался встать. На этот раз боль снова пронзила тело, но быстро улеглась и снова задремала в уголках нервных узлов. Я, опираясь на каменную холодную стенку в жутких разводах, поднялся. Ноги дрожали и жутко ныли. Я чувствовал, как на меня словно положили несколько огромных булыжников, и я сейчас стоял с этим грузом на плечах. От такой мышечной боли хотелось кричать, но я лишь до крови прикусил губу и попытался выпрямится. Кости хрустнули и заныли сильнее, заставляя зажмурится так сильно, что перед глазами поплыли нечеткие окружности разных цветов. Так часто бывает, когда долго и пристально смотришь на свет. Понемногу приходя в себя, я начал разнимать ноги и руки насколько это было возможно. Пытаясь игнорировать боль, концентрировался на других предметах, но это тоже выходило не ахти. Голова кружилась, и изредка перед глазами все плыло. Гудение все не унималось. Иногда оно становилось тише, как бы давая надежду на то, что уходит, но это неправда. Боль никогда не покидает нас. Как бы хорошо нам не было, нас всегда преследует боль. Попытавшись сделать пару небольших шагов, я посмотрел впереди себя. Оказывается, я был не просто в камере, я был в тюрьме, о чем говорила мне огромная стольная решетка, за которой я был заперт. Доковыляв до нее, я выглянул сквозь неширокие прутья и увидел охранника, спокойной посапывавшего за своем рабочим месте. Он закинул ноги на стол, облокотился о спинку стула, сложив руки на животе и опустил голову на грудь. Полицейский головной убор закрывал его лицо, поэтому увидеть глаза своего спящего охранника, который явно лояльно относился к своей должности, я не смог. Горько вздохнув, и посмотрев по сторонам, я увидел лишь длинный коридор с двух сторон усеянный такими же решетками, правда, моя была самая ржавая. Отойдя на пару шагов назад, я схватился за голову, пытаясь унять гудение, которое, я был уверен, звучало именно из моей головы, ибо все попытки найти источник звука были тщетны. Как же сильно меня ударили по голове и, главное, чем? Отлично, теперь мысли постепенно возвращались ко мне, и я мог мыслить. Замечательно. Замечательно! У меня столько вопросов, правда, они очевидны, и я уже, уверен, знаю правильные ответы. Меня ударили чем-то тяжелым полицейские на базаре, ибо кто-то узнал меня и понял, что раб-то уже совсем не раб. Меня запекли в эту тюрьму, ибо таким как я — дерьму, тут самое место. А гул в моей голове — результат сильного удара, скорей-всего, сотрясение. Отлично, теперь у меня еще скоро шарики за роли закатятся. Ну что же, это больше не имеет значение. Главное, чтобы с Фрэнком было все хорошо. Но… я все еще не знаю, где Фрэнк! Возможно, его отпустили с огромным штрафом, но зная нравы нашего современного государства, его запрятали в такую же клетку, как и меня. А что если скоро будет суд и его не оправдают?! Боже, Фрэнк, что же ты натворил? Я снова сглотнул, подходя к стене и сползая по ней вниз. Теперь, будучи в полу-сидячем положение, я сжался, прижимая ноги к телу и обхватывая руками колени, лицом утыкаясь в руки. Это отвратительное место. Оно мне не нравится. Все время я был обречен находится в подобным, а когда я думал, что этот ад закончится, боль наконец прекратится, все это возобновилось! Снова, с новой силой! (боль никогда не уходит) Я ненавижу это место, ненавижу эту жизнь, ненавижу этот вчера (или, возможно, неделю назад? Сколько я был в отключке?) год, ненавижу современные порядки и ненавижу себя. Ненавижу себя так сильно, что готов рвать на себе последние волосы, которые я уже никогда не покрашу в красный, сдирать ногтями кожу, разрывать себе челюсть, биться в припадках. Я просто хочу, чтобы этот уже закончилось Я хочу, чтобы Фрэнк снова обнял меня, поцеловал в весок и сказал, что я свободный, что я любимый. Глупый, глупый Фрэнк! Это все из-за тебя тоже! Но я слишком люблю тебя, чтобы злиться и ненавидеть. Это слабость. Симпатия и любовь — слабость, которые лишь усиливают боль. (боль никогда не уходит. Она скрывается, но не уходит) Я и не заметил, что начал плакать. Просто так, от безысходности и ничтожности моей жизни. Помню, однажды, когда я гулял с друзьями, и мы играли в «войнушку», ноги не удержали меня, и я упал, проскользив немного по земле и содрав себе кожу с коленок и локтей. Я часто падал, мои коленки и локти часто были разбиты в кровь. Когда я пришел домой, хромая и глотая слезы, мать всплеснула руками и поспешила обработать раны. Я плакал, а она протирала ватой, обмоченной в спирте, раны. Она сказала: «Джи, не плачь. Мужчины не плачут. А ты же мой маленький мужчина, Джи». И я перестал плакать, а она по-матерински нежно поцеловала меня в нос, заставляя хихикнуть и заулыбаться. Пожалуйста, мама, скажи сейчас, что мужчины не плачут. Пожалуйста, поцелуй меня также нежно, чтобы я перестал плакать.