Причуды

      Со времени моего похищения и счастливого возвращения прошёл почти месяц, но мне всё время кажется, что я в опасности. Вроде это называется манией преследования. И, казалось бы, Гробовщик всё уладил (по крайней мере он так сказал), но мне всё равно было не по себе. Я боялась вы ходить на улицу, а если даже и ходила куда-то по делам, то обратно возвращалась буквально бегом. Ничто уже не могло быть по-прежнему. Однако я упорно не хотела этого принимать. Ведь кому хочется осознавать себя слабым и беспомощным перед лицом опасности? Я ведь всегда хотела думать, что я — сильная, но никак не дева-в-беде.       Но это не всё, был ещё один неприятный момент. В каждом трупе, который привозился в бюро для захоронения я видела себя. Да, так или иначе, утопленную, зарезанную, замученную. Но всякий раз я брала себя в руки и делала свою работу. Мне очень не хотелось, чтобы окружающие, а тем более Гробовщик что-то такое во мне заметили. Хватит с меня слабостей физических. Я должна выглядеть морально сильной, за этим потянется и другое, например, снова начну нормально ходить по улице.       Ах, да, есть ещё и приятная новость, оказывается, паяльную лампу в этом веке уже изобрели. Я её даже купила. Однако Гробовщик, прознав из моего бессвязного бормотания про глаза и виконта, изъял её и теперь использует в бытовых нуждах, в том числе как примус.       А вообще, что сказать? Стало весьма холодно, туманы и дожди участились. Вообще всё говорило о приближении лютой зимы. Я стала всё чаще мёрзнуть по ночам, одеяло у меня летнее, потому приходится спать, прежде завернувшись в плед. Со следующей зарплаты я обязательно куплю хорошее тёплое одеяло, а пока буду радоваться, что у меня есть на зиму обувь, пальто и шерстяное платье.       — Нет, плохо, всё плохо, — проговорил Гробовщик, схватив меня за руку. — Вот учишь-учишь, а она неизвестно о чём думает.       Я испугалась его резкого тона и едва не выронила скальпель. Всё ведь было правильно. Я не в первый раз вскрытие делаю.       — После ваших рук всё как рубленое. Вы хлеб режете или всё же плоть? Твёрдая рука. Понимаете? Твёрдая. Скальпель должен рассекать так ровно, как художник рисует линию.       Он сжал мои пальцы и сделал разрезы сам. Мне ничего не осталось, как подчиниться.       — Я всё поняла. Наверно навыка не хватает, — произнесла я, попытавшись освободить руку.       — Нет, вам не хватает кое-чего другого, — тут же ответил он и резко забрал у меня скальпель. Это ещё больше меня напугало. Я развернулась к нему лицом и немного отступила назад. Ещё не хватало, чтобы он решил меня атаковать в качестве профилактики.       — Прекратите это. Здесь врагов нет. А уж если я вас критикую за плохую работу и что-то показываю, то имею право, — проговорил Гробовщик.       — Т-тогда положите эту штуку, — сказала я, кивнув на скальпель.       — Хм, да здесь всё хуже, чем я думал, — произнёс он и медленно положил опасный предмет на стол. — С этим обществом Авроры я не узрел, во что вы превратились.       — Я ни во что не превращалась. Просто вы меня напугали.       — Я? Напугал? С каких пор вы меня боитесь?       И правда, с каких? Наверно я его всегда боялась, но не так сильно, как сейчас. Со мной точно что-то не так. Точнее всё не так. Интересно, а сумасшедшие вообще осознают тот момент, когда сходят с ума?       Я замолчала, потому что не знала, что ответить.       — Хотите поговорить, о том, что произошло? Про виконта, про ваше похищение? — спросил Гробовщик.       — Мы ведь уже говорили, — сказала я и опустила голову.       — Нет, расскажите мне, о том, что вы чувствовали. Это важно, — сказал он и взял меня за плечи. — Вы, люди, — сильные существа, но вас легко может изнутри съесть любое острое чувство. Страх, ненависть, любовь. Вы из-за этого ломаетесь. А я не хочу потерять тебя раньше времени. Потому, ангел мой, говори. О чём хочешь, но говори, освободи свою душу.       На этих словах меня почему-то прошибло на слёзы. Так унизительно рыдать при ком-то, но они лились и лились. А ещё я говорила. В моих словах звучало всё: слабость и сила, страх и надежда, сожаление о забытом и желание что-то изменить.       — Ну, ладно-ладно, будет уже рыдать, — произнёс Гробовщик после моих рассказов. — Всё хорошо, и одеяло мы тебе купим.