Причуды

Для любви не названа цена, Лишь только жизнь одна, жизнь одна, жизнь одна. Белый шиповник, рок-опера "Юнона и Авось".

      — Всё хорошо, мы здесь в безопасности, — произнёс Гробовщик, закрывая дверь на замок. — А этот шельмец ещё получит своё…       — Ах, если бы, — ответила я и поёжилась от одного воспоминания, с какой лёгкостью он мне заломил руки. Не виконт, а боец спецназа!       — Полагаю, теперь я должен объясниться, — сказал Гробовщик и, пройдя к вешалке, стал снимать верхнюю одежду. — Да… и, судя по твоему взгляду, извиниться тоже.       — А что у меня со взглядом? — произнесла я и попыталась улыбнуться. Взгляд как взгляд... Да, конечно, мне, пришлось сегодня несколько попереживать, но бывало ведь хуже, и я выдерживала. — Наверно тебе просто показалось.       — Показалось? Хм. Как тебе сказать? — он повесил свой балахон и поджал губы, обдумывая, как лучше объяснить свои мысли. — Наверно такой взгляд бывает у шпионов, которые узнали больше, чем надо и не представляют, что с этой информацией делать. А слишком много знать — это ведь верная смерть.       Я не ответила, у меня похолодело на душе. Странные ассоциации... или намёки. Но не успела я подумать о том, мог ли кто-то рассказать Гробовщику, что я сегодня была в морге Карнштейна, как он продолжил:       — Я сильно втянул тебя в свои дела, и мне бы сейчас больше всего хотелось, чтобы ты обо всём этом забыла, — он сделал небольшую паузу и поцеловал меня. — Только, к сожалению, это уже поздно. Потому я решил устроить тебя здесь. Этот дом теперь — своеобразное убежище.       — Подожди… А как же похоронное бюро? Как же...       — Ах, это… Это уже не твоя забота. Теперь у тебя новое занятие: вести уединённую жизнь в этом доме, вкусно есть, сладко спать, а главное никогда не говорить с посторонними. Деньги, документы, счета в банке, всё уже приготовлено.       — А что же ты? — спросила я. — Что с тобой?       — Ну, по крайней мере, до середины весны я буду здесь появляться. А дальше посмотрим.       Вот что теперь скажешь? Как по мне, так он хочет удариться в бега и готовит себе здесь «запасной аэродром», с которого с лёгкостью можно вылететь, а потом при необходимости вернуться. Наверняка запланированная поездка за океан — та ещё авантюра.       Что же он задумал? И как много опасностей таит в себе это предприятие?       — Послушай, — произнесла я и, подавшись вперёд, обхватила его лицо руками. — Я не понимаю, что происходит. Но я ведь чувствую сердцем, что что-то не так, над тобой и тем, что ты делаешь, нависла какая-то опасность… Мне совсем не страшно разделить с тобой все твои невзгоды. Я не хочу и не могу здесь отсиживаться, когда понимаю, что ты можешь быть в опасности. Я — твоя женщина, кроме того, я — русская женщина. Если надо я, как жена декабриста, пойду за тобой хоть на каторгу.       Ой, кажется, я немного переборщила. И вообще, он знает про декабристов? Были ли в этом времени-пространстве данные люди?       — А этих декабристов разве не казнили?* — Гробовщик с задумчивым видом изобразил пантомиму-повешение.       — Ну, я не знаю, как у вас, но в моём мире повесили только самых активных, — ответила я. — Остальных отправили в ссылку в Сибирь. И жёны пошли за ними.       — И ты бы пошла за мной в Сибирь?** — спросил он и осторожно вынул из моих волос заколку-гребень.       — Пошла бы, не сомневайся.       — И-хи-хи, это так мило, — проговорил Гробовщик, зарываясь лицом в распущенные пряди. Его лицо едва коснулось моей щеки, а потом и шеи.       — Я бы пошла за тобой хоть на край земли, — сказала я, поддаваясь этим лёгким, едва ощутимым, но дразнящим ласкам.       — А разве Сибирь не там находится? — шептал он, расстёгивая пуговицы на моём воротнике.       — Я пойду за тобой даже дальше.       — Тогда не отставай, — произнёс Гробовщик и поцеловал меня туда, где только что расстегнул пуговицу.       Как же я соскучилась и как боюсь, что он снова меня оттолкнёт или станет избегать. В прошлом мне довелось совершить ошибку, но только благодаря ей и последующим событиям поняла, что моё место только рядом с ним. На мои глаза невольно навернулись слёзы. Что со мной вообще происходит?       — Ах, какая же ты чувствительная. Иди сюда, — произнёс Гробовщик и крепко сжал меня в объятиях. — И больше не плачь. Я на каторгу ещё не собираюсь и тебе не советую.