Карамельный маккиато.

Прикрой глаза и заткни уши. Закройся в маленькой тёмной комнате. Удали все аккаунты в соцсетях. Чувствуешь? Чувствуешь, как медленно перестаёшь существовать? Как мир постепенно забывает твоё имя, твоё лицо, забывает, что ты реален. Чувствуешь, как твоя кожа стирается в пыль, как твои крики сливаются с пустотой, как ты сам становишься темнотой, и никто, никто не хочет искать тебя в ней. Никто не пытается. Филипп чувствовал, как медленно растворяется в тишине, окружающей его. Лукас не писал, не звонил, не пытался связаться с ним уже несколько дней, и Шей ощущал, как рассыпается на кусочки. Жизнь жестокая штука. Удивительно, как один человек может построить для тебя целый мир, заменить собой целую вселенную, вдохнуть кислород в твои лёгкие, а потом просто уйти, не сказав ни слова. Сровнять твоё существование с землёй, бросить пару обидных слов, повесив на тебя их вину. И уйти. Словно ничего не было. Словно любовь, что жила раньше в твоём сердце и бежала по твоим венам, была лишь сном. И ты проснулся, чтобы осознать, что ты одинок. Что рядом нет никого, кто хотел хотя бы немного позаботиться о тебе. Филипп провёл эти несколько дней словно в тумане. Первый день без Лукаса после той драки напомнил ему вечеринку в Тиволи, на которую он явился пьяный в стельку, ища Валденбэка, попав под град мусора, что кидали люди с ядовитыми улыбками, насмешками, застывшими на их губах. Только сейчас вокруг не было людей. Но ощущения были те же. Как будто весь мир хочет избавиться от него. Настойчиво игнорирует, в надежде, что он просто исчезнет. И это чертовски, чертовски больно. Филипп не хотел навязываться. Не любил, ненавидел, презирал. Он чувствовал себя лишним, даже когда дело касалось самых важных для него людей. Иногда ему казалось, что он не заслуживает ни одного из них. Поэтому весь день он не писал Лукасу. Но на второй день сорвался, потому что ощущение пустоты в груди стало просто невыносимо. Он просто проснулся и понял, что больше не может дышать. Он просто написал: 'Как ты?'. Лукас не сказал ничего. И это убивало ещё больше. Ранило сильнее летящих в голову бутылок, сильнее, чем те слова, что Валденбэк говорил ему десять лет назад. В тот день Филипп не выпускал из рук телефона. Он хватался за волосы, чтобы не позвонить. Потому что он не хотел навязываться. Поэтому он просто медленно задыхался. Забавно, как недолго живут признания в любви. Как легко они сгорают, как мало они значат, даже если были сказаны от самого сердца, от души, которая тянулась к другой душе так сильно, что всё тело болело и ломило. Забавно, как быстро они превращаются из слов, что хочется кричать, стоя на крыше самого высокого здания, из слов самых важных и значимых в статический белый шум. Забавно. И очень, очень больно. Филипп всегда знал, что любви нельзя верить, нельзя подпускать к себе людей. Но он делал это каждый раз, потому что в нём жила надежда, горел огонь, и он хотел дать шанс своей способности любить. И он любил. Он любил так сильно, что любовь ослепляла его, лишала здравого смысла. Он отдавался другому человеку полностью, без остатка, и в конце концов, от его внутреннего огня оставался лишь пепел. И всегда, неизменно, его убеждали в том, что это его ошибка. Его вина. Что нельзя делать кого-то своим миром. Но Шей просто не знал, как по-другому. Не знал, не умел, и это сильно жгло его грудную клетку, разрывало её, ломало. В чём смысл любви, если ты не ставишь партнёра в центр вселенной? В чём смысл любить, если ты не растворяешься? Если не чувствуешь тяги настолько сильной, что начинает ломить кости? Есть ли у любви вообще смысл? Филипп ненавидел себя, потому что полагал, что некоторые люди действительно достойны хранить у себя его сердце. Но он не брал в расчёт то, что этим людям было всё равно. И они разрушали доверенное им сердце. Они все надевали костюмы ангелов, овечек, что никогда тебя не обидят, но на самом деле, все они оказывались дьяволами, волками, хищниками, которые забирали по кусочку от Филиппа. И валили это на него. Лукас отказался поверить, что поцелуй с Робертом не был обоюдным, был случайностью, принуждением. И он не думал осуждать Роберта, он осуждал Филиппа. Осуждал, не произнося ни слова. И привыкнув к этому осуждению, Филипп начал осуждать себя сам. На третий день ему позвонило начальство насчёт поездки в Лос-Анджелес. И закрыв глаза, Филипп согласился. Ему предстояло лишь дожить эту неделю в этом чёртовом месте. Месте, где ему не рады. Где его никто не полюбит так, как хотел бы Филипп. Взаимно. Он вдруг понял, что от него всегда что-то требовали, требовали ответов, требовали действий. И он больше не хотел никому отвечать. Не хотел, чтобы сердце болело так сильно, как оно болит. На четвёртый день Шей взял в руки фотоаппарат и вышел на улицу. *** Чьи-то чужие руки разливали кофе по стаканам. Чей-то чужой голос читал имена людей, которым они предназначались. Лукас не спал четвёртые сутки. Он не мог простить себя. Он поклялся не лезть в жизнь Филиппа, но нарушил свою клятву. Он поклялся не причинять ему боль, но в итоге оказался тем, кто держит нож в руках и медленно вводит его в живую плоть. Вид Филиппа, целующего того парня выбил Лукаса из колеи, снёс ему крышу, он не помнил, как набросился на противника, не понимал, что делает, он ушёл, прежде, чем успел осознать это. Он боялся отвечать Филиппу, боялся возвращаться к нему. Он знал, что Шей будет злиться, будет страдать, и он не мог простить себе этого. Четвёртые сутки он находится в прострации. В вакууме. Жизнь вокруг кипит. Люди вокруг живут. А он находится в периферии от всего этого. В уши словно воткнуты силиконовые наушники. Лукас слышит окружающие звуки какими-то приглушёнными. В то время как мысли в голове кажутся оглушающими. Вчера его весь день тошнило. Наверное, потому что он почти ничего не ест. Он не видит еду. Не видит себя. Не видит ничего. Лукас больше не человек, он теперь призрак. Лишь лёгкое напоминание о том человеке, каким он был. -Латте для Евы, - его голос звучал сдавленно и, казалось, принадлежал кому-то другому. Его настроение сказывалось на его работе, люди оставляли на столе кружки с недопитым и наполовину кофе, посетителей за эти четыре дня немного поубавилось. И краски в этой кофейне померкли. Никто не улыбался. Словно все оплакивали их с Филиппом любовь. Нечто, что должно было быть прекрасным. Нечто, что так быстро исчезло. Он взял стакан из рук Кристины и попытался похоронить свои мысли в тёмных каплях эспрессо. *** Кадр за кадром, Филипп пытался запечатлеть пролетающие мимо самолёты. Шей отправился в парк, который находится недалеко от аэропорта. Он приходил сюда снимать эти внушительные, но грациозные машины. Филипп любил самолёты. Они способны увезти тебя туда, где нет боли, разбитых обещаний и пустых слов. Туда, где никто не признается в любви, а потом молча вычеркнет тебя из своей жизни. Маленький Оливер радостно копошился в снегу. Филипп выдохнул небольшое облачко пара. Не считая собаки, он сидел здесь, глядя на серое небо, в полном одиночестве. И вдруг понял, что не чувствует ничего, кроме спокойствия. Не забвения. Спокойствия. Он наблюдал за летающими белыми шестиконечными пушинками, образующие горочки снега под его ногами. Наблюдал за своим питомцем, ярким рыжим пятнышком на белоснежном фоне. Филипп фотографировал его. Фотографировал заснеженную дорогу, уходящую вдаль, и самолёт, что, казалось, летел прямо на него. Камера в какой-то момент стала для него лучшим другом. Единственным, способным его понять, почувствовать его эмоции, передать их точнее, чем Филипп может их описать. Не забвение. Спокойствие. На мгновение Филипп почувствовал, что не одинок. У него есть он сам. И это самое важное. Не имеет значения, сколько раз тебе признавались в любви, сколько раз разбивали сердце, сколько раз заключали в такие тёплые, такие родные объятия, дарили самые долгие, самые прекрасные поцелуи, а потом отталкивали и уходили. До тех пор пока ты сам себя не вытащишь из бездны, в которую тебя столкнули, из тьмы, куда ты спрятался, никто не в силах тебе помочь. И это безумно долгий процесс, долгий и причиняющий неимоверное количество боли. Но он того стоит. Потому что ведёт к свободе. Филипп достаёт телефон, набирая сообщение: 'Привет, Лукас. Знаю, ты злишься и возможно ненавидишь меня. Но я правда не хотел, чтобы всё так получилось. Я не буду никого винить или брать вину на себя. Я просто хочу сказать, что согласился на предложение уехать в Лос-Анджелес. И возможно, я останусь там немного дольше. Мне нужно многое понять, многое осознать. Если хочешь, ты всё ещё можешь поехать со мной. Вылет завтра в десять утра. Прости, если вдруг потревожил. Филипп.' Нажав 'отправить', Шей подозвал к себе Оливера и направился в сторону дома. От чего-то он перестал рассыпаться на части. Он всё ещё не был одним целым. Но перестал разрушаться. *** Дежавю. Руки дрожали, пока Лукас читал полученное сообщение. Он снова ощутил то, что испытывал десять лет тому назад. Он чувствовал, как теряет нечто важное. Как своими руками снова всё портит. Судьба вернула ему Филиппа, а он опять его оттолкнул. И теперь он запирает дверь во второй раз. Дежавю. Возможно, сейчас время не будет так милосердно, оно не залечит раны и не исправит ошибок, не сведёт их вместе. Лукас не собирался ждать ещё десять лет. Из-за одного маленького промаха, он не хотел снова запереть себя в этой клетке, что построил в своей голове. -Эй, Лукас, - голос Кристины пробился сквозь стальные прутья, - ты сделал капуччино или нет? Валденбэк грустно взглянул на тусклую коричневую массу в стаканчике. -Нет, - покачав головой, тихо произнёс он, - нужно переделать. Он выплеснул жидкость в раковину. -У тебя руки трясутся, - заметила Кристина, мягко взяв его за запястье, - что-то случилось? Кристина была очень светлым и добрым человеком. Лукас всегда поражался её любви к людям, её желанием с ними разговаривать. Он был уверен, что половина из клиентов приходит сюда не ради кофе, но ради того, чтобы увидеть улыбку этой девушки и услышать от неё радостное 'доброе утро'. От её голоса утро и правда становилось чуточку добрее. -Я идиот, вот, что случилось, - ответил Лукас. Смешивая эспрессо и сливки, он рассказывал Кристине о Филиппе, о Тиволи, о Рождестве, что свело их, о том парне на крыльце, что снова разделил их. Девушка слушала, переодически прерываясь, чтобы принять заказ, изредка задавая вопросы. А в конце истории она решительно кивнула. -Ты должен ехать. Я попрошу Райана тебя сменить. Белая крышка, которую Лукас надевал на стакан, треснула посередине. -Ты серьёзно? Кристина пожала плечами. -Если ты совершил ошибку-ты должен её исправить. Я видела, как тот парень смотрел на тебя, Лукас. Ты нужен ему. 'Только он об этом не знает', - пронеслась в голове шальная, словно пуля, мысль. *** В чём главная прелесть аэропортов? Они служат коридором между землёй и небом. Промежуточным этапом на пути к месту, где ты хочешь быть. Филипп стоял посреди большого, заполненного людьми аэропорта, держа переноску с Оливером в одной руке и маленький чемодан в другой. В воздухе витал запах кофе. Он напомнил Филиппу о Лукасе. Он так и не ответил. Шей снова остался один. Один наедине с собой. Как легко ломается любовь. И почему люди так боготворят это чувство? Желая отогнать непрошеные мысли, Филипп подумал о городе, в который отправится. Он никогда не жил в большом городе. Лос-Анджелес казался ему океаном. И этот океан был неизвестен тому, кто привык жить в аквариуме. Но он готов его исследовать. Изучить. Понять. Сделать это место домом. Оливер мирно спал в переноске, будучи знаком с перелётами и путешествиями. Подойдя к автомату, Филипп осторожно опустил переноску. Нащупав в кармане мелочь, Шей опустил пару монет в отверстие и нажал кнопку. Через несколько секунд из автомата выпрыгнул маленький стаканчик с горячим быстрорастворимым кофе. Отпив немного противного крепкого напитка, Шей поёжился. -Это тебе не карамельный маккиато, да? - раздался голос. Шей обернулся. На лице Лукаса играла скромная улыбка. В руках он держал маленькую дорожную сумку. Филипп начал задыхаться. Выбросив стаканчик в урну, он бросился к Лукасу, чтобы упасть в его объятия, повторяя 'ты пришёл'. -Прости меня, - проговорил Лукас, перебирая непослушные чёрные волосы, - я дебил, идиот, кретин, самый настоящий, но мне хватило этой недели, чтобы понять, что я не могу без тебя. Не могу спокойно жить, зная, что причинил тебе боль. И я устал корить себя за это. Ты можешь меня простить, можешь выгнать меня или... Филипп не дал ему договорить, мягко накрыв его губы поцелуем. Он скучал по ним. Хотя прошла всего неделя. -Я люблю тебя, - прошептал Лукас сквозь поцелуй. -Не торопись с выводами, - улыбнулся Филипп, оторвавшись от губ Валденбэка, - пошли, нужно сдать багаж. Они шли к стойкам сдачи багажа, шли навстречу чему-то новому и неизведанному. Навстречу большому городу. И в этом огромном, безграничном океане они попытаются узнать друг друга и самих себя. Они ставят чемоданы и переноску на ленты, и Филипп чувствует лёгкое покалывание в груди. Но это не иголки, что вонзаются в сердце, когда тебе грустно, нет. Это волнение. Предвкушение. Лёгкий страх того, что будет впереди. Возможно в будущем Филипп напечатает на маленьком принтере не один полароид, и Лукас приготовит не один маккиато. А сейчас... Пока они знают одно. Они ждали слишком долго. Они испытали слишком много боли. И теперь они держатся за руки, чтобы не потерять. Не отпустить. Они сильные люди, вместе или раздельно. Но суть в том, что им не обязательно находиться раздельно. Филиппу не обязательно распадаться, словно карточный домик. Лукасу не обязательно погружаться в себя настолько, что ни одна живая душа не способна докричаться до него. Потому что они есть друг у друга. Есть, чтобы спасти, чтобы поймать, чтобы помочь собраться обратно, когда это необходимо. Разве не поэтому две души тянутся друг к другу?