Две бабочки крылышками бяк-бяк-бяк

***

— Ммм… Первая любовь? — Легко. Мириам. — Наша Мириам? — Ага. Мне было восемь, ей тринадцать, и я понял — это оно. Как вспышка. В тот день была гроза, молнии так и сверкали, и её силуэт на фоне ночного окна. Природа бесится, стены трясутся, все боятся, а я сижу, раскрыв рот, и думаю, что это, мля, лучший момент в моей жизни. — А потом? — А потом она дала мне в зубы и сказала, что только мелких крыс под ногами ей и не хватало. Такая она была — никакой культуры, вечно материлась и дралась. А я ходил следом и огребал ещё и за неё. — И что она? — Смирилась. Ей всегда нравились мужчины с возрастным сдвигом. Но дала она мне только, когда мне было двенадцать. Вот где человеческая стойкость. И в те же самые двенадцать, но на пару месяцев позже, её затащили к себе старшие воспитатели, и я её еле отбил. В принципе, мог и не вмешиваться, они бы её не убили, но она только днём подарила мне венок на голову. Представь — венок! Из настоящих цветов! И сказала, что я похож на ангела. Ага. На ангела. Я. И я подумал: ошизеть, как её люблю. — И ты ушел из приюта? — Точно. Мирр чуть мне голову не оторвала за попытку тройного убийства, избила и выпнула к чертям. Я и ушел. Такая вот первая любовь. — Хардкор. — А то ж.

***

— Когда ушёл, куда подался? — Ууу… Улиц в Вудлоне много. Но мне повезло. Знаешь, я вообще — везунчик. В приюте была Мирр, потом Керр, потом Руперт… Оу, с ума сойти, я реально прожил счастливую жизнь. — И продолжаешь. — Не напрашивайся на комплименты, это невежливо. Лучше расскажу про Керра. Керрик был стариком за тридцать, и говорил, что работал раньше в эскорт-агентстве, но ушел по каким-то мутным причинам. Он жил в подвале с законопаченными стенами и керосиновыми лампами. До сих пор для меня духота и жара пахнут домом. В его свите были дети обоих полов от восьми до восемнадцати. Никого домашнего, все битые-перебитые, ни одного живого места на душе. Ну и на теле, ясное дело: девственность на улице не выживает. А он учил нас улыбаться каждому дню. Учил держать удар и голову. Как принимать жизнь, что отпускать, а что сохранять. Объяснял, как себя поставить перед другими, чтобы не позволять всяким уродам себя опускать. Ну и торговал нами, конечно. -…? — Ну да. Я уже был опытный, и деньги брать не стеснялся. А Керр говорил — не наглей. Наглых не любят. Сделай лицо ангелком, когда хотят растлить ангела, сделай лицо чертяки, когда нужен чёрт. Прочти клиента, пойми, чего он на самом деле хочет, дай ему это, а потом забудь. Не трать душу, но и не теряй её. Классный был мужик. — Что с ним стало? — Посадили за детскую проституцию, что же ещё? Его поставили на перо в первый же день за решеткой. Почти все его дети скатились на самое дно, забыв и о достоинстве и о радости: тот, кто пришел на место Кера был не столь пацифичен. — А ты? — А я ушел. Дурак был наивный, пошел в то агентство, про которое Керр говорил. Думал, постучу и примут. — И что? — И приняли. Возраст был уже единица, нулёвку бы с улицы не взяли. А для четырнадцатилетнего пацана с улицы я очень вежливо разговаривал и умел улыбаться, показывая ямочки. Так что мне снова повезло. — У тебя были ямочки? — Сдурел? Куда они, по-твоему, пропали? Но если правильно закусить щёки и… — !!!!!!!!..... — Отпусти, озабоченный, я же о серьёзном!

***

— А кто такой Руперт? — Клиент. Моя вторая любовь, если что. Это было года через полтора после моего прихода в агентство. Он был постоянным клиентом, а тут как раз решил свалить то ли в кругосветку, то ли просто покататься на яхте, и не в Мичигане, а реально в море. И запросил юнгу. Сказал, что взял бы на полгода кого-нибудь помоложе, и чтобы не приходилось волноваться за уровень сопровождения на заправках и остановках. То есть с манерами, но умеющего радоваться жизни. И услаждающего взор своей свежестью, читай юностью: на девственника он не претендовал. И они выбрали меня. Помню, глаза Рупа, когда я поднимался по мосткам. Я нацепил белую рубаху, такие же штаны и пилотку, и волосы у меня тогда, как сейчас, были длинные, правда, распущенные и под химией, и с основным фоном шли на полном контрасте. Ну и ветер, как по заказу. Наверное, смотрелся неплохо, хоть и был тогда похож на вытянутого глиста, но он таращился на меня с ужасом. — И что так? — А не думал, что пришлют несовершеннолетнего. Я потом посчитал: мои пятнадцать и его сорок пять — тридцать лет разницы. Он тогда уже был старше, чем я сейчас. — Ничего себе. — Ага. У него было пять детей, из них даже три его биологических, все старше меня, четыре бывшие жены и одна актуальная. И он был геем. А потому смотрел на выданного ему юнгу и понимал, что не настолько испорчен, чтобы трахать ребенка. А я смотрел на него в ответ и думал, что если он меня вернёт, я нормального заказа ещё сто лет не увижу, не говоря уже о море. Мичиган — это круто, но хотелось чего-то настоящего. И знаешь, он понял. Вздохнул так печально, и махнул рукой, типа, забирайся. — Так ты в Чикаго на яхту сел? — Ага. Покатались с недельку по озеру, а потом на самолёте к другой яхте, побольше. Вот там было реально круто. — И что, ты остался невинен все полгода? — Вообще-то я так и думал, после того, как мы поговорили. Он умирал, и эта недокругосветка для него было вроде последнего желания. А через месяц он оговорился, что можно сделать операцию, даже есть неплохие шансы, только он не хочет. Вот тут я разъярился. Наорал на него, сказал, что ношусь тут с ним, пыль с умирающего сдуваю, а он всего лишь трус и идиот. Без операции — сдохнет. С операцией — возможно сдохнет. Так вперёд и с песней, задай жару родне, которая видит в тебе лишь завещание. И он снова смотрел на меня с непередаваемым выражением. А потом расхохотался. Ну, я и начал его соблазнять. Он и так на меня с интересом поглядывал: ребёнок-то ребенок, но мозги уличные, а там взрослеют быстро, а фигурой хоть и глист, но жилистый. Так что я развернулся на полную. Море, солнце, ровный загар по всему телу, убранные с шеи волосы… Эй, отставить! Или к черту рассказ! — К чёрту рассказ. Иди, я уберу с твоей шеи волосы… — Подстригусь! — И отлично, а то словно с индейцем сплю. — Умпф, что ты имеешь против индейцев?..

***

— Так ты его соблазнил? Эту свою вторую любовь с тридцатилетней разницей? — А ты как считаешь? Сволочь, ты меня за шею укусил. — Не сильно. — Зато, наверняка, заметно. Как ребенок, честное слово. — Прости-прости, случайно вышло. Так что там с Рупертом? — Да ничего особенного, проплавали свои полгода и всё. Хотя нет, я первый раз был в верхней позиции. — Дорвался. — Заткнись. А ещё он научил меня одеваться. — Это как? Ты раньше не умел, что ли? — Ах, какой шутник. На одной остановке, когда мы с ним уже вполне свободно кувыркались, он сунул мне свой бумажник и отправил купить что-нибудь, что мне понравится. Наверное, хотел проверить, вернусь ли я. А когда я пришел с пустыми руками, он пересчитал чистоган, из которого не ушло ни цента, и снова на меня прифигел. Как вспомню своё расстройство — до сих пор печально. — Что стряслось? — А увидел в витрине пальто. Точнее, больше было похоже на плащ, лёгкий, но длинный и приталенный, и шарфик под воротником на манекене. О, это была любовь! А потом посмотрел на цену, и это было разбитое сердце. Содержимого бумажника мне хватало, но в соседнем магазине давали за эти деньги штук десять более тёплых пальто, но я смотрел только на это и знал, что если поищу, то найду и тридцать со сдачей. Мне было холодно и зло брало. Потому я плюнул и вернулся. А Руп выслушал, вытер мои слёзы… — Слёзы? — Отвянь! Гипотетические. И за руку поволок к тому магазину. Купил и плащ, и костюм, и рубашку, даже шарф, будь он неладен. И все это по три штуки разного цвета и фасона. И началось то, о чём я даже не подумать не мог. — Чесотка? — Убью. Он показал мне, что вещи ещё более требовательны, чем люди. Что они меняют людей. В костюме нужно держать осанку, менять походку и двигаться совсем иначе, чем привык. У меня спину ломило и сводило руки, но я ходил по палубе в полном комплекте, ставя походку. Хорошо, хоть штиль был, не качало. Но и когда качало — тоже. Точнее, особенно. Лазил везде, делал уборку. И чтобы плечи ровно, живот втянут, а голова стремится вверх. Руп же развлекал светскими беседами, вымывая сленг из моей речи. Так что скоро я вполне мог превзойти по пустому возвышенному трёпу кого угодно. Кроме Рупа, само собой. Долго потом учился говорить на человеческом, чтобы не совсем улица, но и не высший свет. А тогда, на яхте, реально в это погрузился — читал классику и мог говорить о ней часами. Бокал вина, незажжённая сигара, вольная посадка, поставленный поворот головы и глаза Рупа, сжирающие меня живьём. Но вот стихи мне так и не дались. Вырубался из смысла на третьей строфе, и хоть ты что. Так и остался наполовину подкованным. — А мне нравится. — Потому что ты тоже стихи не любишь. — Кто сказал? Я вас любил, любовь ещё, быть может… — Точно убью.

***

— Слушай… — М? — Ты говоришь, что любил Руперта. А он тебя? — Спи. Твой затраханный индеец уснул, усни и ты. Завтра на работу. Точнее, уже сегодня. — Я этого индейца за косу дёргать буду, пока не отрежешь. Расскажи, раз уж начал. — Зануда… Не знаю, любил он меня или нет, но остаться предлагал. У меня был ученический контракт, неустойка не особо большая, потому что и платили мне гроши. Так что это было возможно. Ну, я и представил себе его гадюшник с родственниками, особенно если он, не дай бог, что-то мне оставит. Потом дошло — я тоже уже думаю о нём, как о завещании. А потому послал душевно нахер. И самому же утешать пришлось. Достал всех у себя потом, чтобы выяснили, как прошла операция. Хорошо прошла, до сих пор живой. Застрял где-то в Нидерландах, катается на лыжах и троллит наследников. Шикоз, почти как ты. — Я не катаюсь и не троллю. — Ты шикоз. Спи. — Да, я такой, почти, как ты. О, кстати. А почему ты, всё-таки, «Бабочка»? Девчачье же имя. Дон. Дон! Дон, ну, блин! Ай, больно! — Вот и сдохни. — Злой индеец. Хай, мордолицый брат, я Бабочка, сверкающая в солнечном свете! Хай, а я Уил, достающий по ночам! — Доставляющий. — М? — Я почти не пил никогда: то нечего, то незачем, то слишком сопливо. Не ширялся, так как перед глазами было полно некрасивых примеров, а силком, повезло, не подсадили. Трава разве что, но это не считается. Никого не убивал — ну тут, скорее, случайно, чем преднамеренно. А с тобой попал. Ты хуже наркоты. Может, зря я с тобой связался? — Ладно, убедил, сплю. И не усмехайся мне.

***

— Мамочка, я, что ли, шторы вчера не закрыл? Глаза сейчас от солнца просто вытекут. — Спать надо больше, а не доставать людей ночными разговорами. К слову — я тебе рассказываю-рассказываю, а ты только слушаешь. Расскажи и ты что-нибудь. О детстве, например. — О детстве? Вот ведь задачка. Моё детство… Да просто детство. Хмурый отец, сестра-задавака, школа, приятели. Нечего рассказывать. — А подростком? — До Рози? Та же фигня. А после Рози… Тоже фигня. — Вот урод. — И я тебя люблю. О, смс: у меня убийство. Пора-пора на работу. — Ещё никто так радостно не сбегал на свиданку с трупом. Откуда ты такой бодрый? — Я оставлю тебе завтрак, отсыпайся. — Ащщщ, вот так всегда. Хей! А поцелуйку?!

27.10.2016