Холодные окна

      Дело было в том, что Виктор трахнул японца.       Я пришёл домой после курсов английского, стащил кроссовок с правой ноги, а со второй не успел — его «Кимочи» было слышно так отчётливо, будто он ебал япошку прямо здесь, передо мной. Ебал хорошо — кровать в спальне скрипела и билась спинкой об стенку, а лампочка в коридоре вроде бы покачивалась туда-сюда, и это омерзительное чавканье — я практически видел, как его член долбит молодую японскую задницу, быстро и с размахом. Чужая куртка с японским флагом висела прямо передо мной, из её кармана свисал злосчастный бейджик, ниже, на полу, спортивная сумка. Пустая. Костюма для катания в ней не было, и на мгновение мне подумалось, что Виктор драл его прямо в нём. В этой блестящей шмотке.       Я пошёл на кухню и открыл холодильник. Там была недоеденная пицца, моя — моя! — банка с колой, наполовину опустошённая чьим-то ртом, сраные суши, сакэ и, в принципе, всё. Вот так вот: мне было совершенно нечего взять с собой. Маленькая блядь пила мою колу, вешала куртку на мою вешалку и трахалась на моей кровати с моим — на секунду — парнем (мужчиной?). То есть, это было моим. Теперь мне казалось, будто всё подписано этим злосчастным именем: «Юри». Кола— Юри. Вешалка — Юри. Мне отчаянно хотелось ворваться в спальню и заглянуть Виктору в глаза — вдруг у него это было написано на лбу? Вещи мои были в спальне. Я выдернул из розетки зарядник, свою шапку, взял пару косарей из его кошелька, схватил за шнурок снятый кроссовок и ушёл.       «Кимочи!» — доносилось вслед. Да, тебе тоже прощай. С этого дня я тебя ненавижу.       Я натянул шапку на уши и выбежал так быстро, как только мог.       Пятка увязла в снегу, поэтому пришлось остановиться, чтобы натянуть кроссовок обратно. Там неприятно сырело и хлюпало, но не так, как у ебаного япошки в заду, со злостью подумалось мне. Окно его спальни было зашторенным, и я с трудом удержался от того, чтобы закидать стекло твёрдыми снежками. Нет. Я мечтал набрать ведро снега и вывалить его на Виктора, на его ебанутую голову, спину, но больше всего я лелеял мечту засунуть в это ведро его член.       Я поскользнулся, и руки обожгло льдом, усыпанным грязным песком. Колени, виднеющиеся сквозь дырки на джинсах, саднило, хлопья снега забились под шиворот, и мне хотелось лечь. На этот лёд — под самосвал, под грузовик, под асфальтоукладчик, под любого прохожего. Если Виктор мог ебать любого попавшегося, я имел полное право быть выебанным любым попавшимся. Вообще не понимаю, что он этим хотел сказать. Хотя, блять, нет, ничего он не хотел сказать — он хотел трахать. Трахать японца. Я же хотел убить — обоих.       Меня никто не учил, но что делать в таких ситуациях я знал — надраться в хлам. Поэтому я заглянул в киоск и попросил водку — самую дорогую, самую жёсткую, чтоб «качало», но злая сука попросила паспорт — у меня был, но в нём мне не было восемнадцати. Поэтому я просверлил её злобным взглядом и пошёл к остановке. Автобусы ещё ходили. В одном из них было дико холодно, и мои ноги как-то сами по себе жались к этим жалким подобиям батарей в то время, как пальцы на них просто коченели и щипались, а пальцы на моих руках попросту тряслись, и я не мог отсчитать кондуктору мелочь. Он смотрел на меня как на дерьмо, а я смотрел на запотевшее окно и не мог дышать.       Мне было срать на Юри ровно до тех пор, пока Виктор не задрал его ноги кверху («Кимочи!», что б его, блять). Я закрывал глаза на то, что мой бойфренд (ему было почти тридцать, зараза, всё так неправильно) свалил в Японию, а потом я плевал на то, что он отказался меня тренировать (так-то похуй, в то время он продолжал вдалбливать меня в постель и делать мне хорошо), потом, когда я вернулся домой ни с чем, то плевал на эти мудацкие фотографии в инстаграме. Потом он вернулся следом за мной. Мы занялись любовью, и я думал, что всё стало оʼкей, но сегодня понял, что нет. Не оʼкей. Я оскорблен. Я полон ненависти.       Он был моим последним островком спасения. Сейчас он утонул — и я чувствовал, как иду на дно вместе с ним. И все те чувства, которые оставили меня в покое на этот год, вернулись с новой силой. Это не просто измена — был бы он мне никем, ну хуй бы с ним, но он… он зарекался меня спасти. Он говорил всё хорошо, ты больше не один.       Это не измена. Это выстрел в голову. Нож в спину.       Дома было, как обычно, пусто и очень пыльно — я не возвращался сюда несколько дней. Кот встретил меня мяуканьем и жирным животом, который ежедневно набивала кормом моя соседка снизу. Он потёрся о мои ноги, но я отпихнул его пяткой. Получил ядовитый мяв и грозное сияние зелёных глаз — ну и катись нахуй, бесполезный мешок с мясом. Ноги были мокрыми и холодными.       Я сделал шаг вперёд, упал на пол. Заорал.       «Кимочи» — мерзким голосом вопило в мозгу. Ногти заскребли по грязному полу, щека тёрлась о него половой тряпкой, в волосах запутался какой-то мусор, но, честно говоря, мне было настолько всё равно, что я со всей силой приложился головой о паркет — в глазах замерцало. Я заскулил и зарыдал девчонкой, так плаксиво, что мои руки невольно поползли вниз — искать юбку и вагину. Вместо этого нашли ремень и вытянули его из петель. Раскинувшись на полу, попытался соорудить из него удавку, но пряжка никак не желала застёгиваться, поэтому я яростно отбросил его в стену — что-то упало — и пополз в сторону спальни. Не дополз — слёзы сдавили горло, и я разрыдался снова, расстёгивая молнию на куртке. Пушистый хвост замелькал где-то рядом, но я зашипел на него — и он на меня. Убежал. Скатертью дорога. Это была самая долгая иллюзия «всёнормально», подумал я, слизывая слёзы языком. Когда кто-то держит тебя, повисшего над пропастью, за руку и вроде тянет тебя наверх, а потом что-то происходит — и его ладонь разжимается. А ты летишь вниз. И вот земля ближе.       Ты не понимаешь, что сделал не так.       Зазвонил телефон. Викторовской мелодией. Я швырнул его вперёд, и он блинчиком пролетел в другую комнату, но не разбился и, кажется, даже не поцарапался. Зазвонил снова. И мне пришлось встать, чтобы вытереть лицо старой совковой занавеской, втянуть сопли, стряхнуть с чёлки пучок кошачьих волос и взять трубку. Светлое лицо Виктора на сигнальной заставке заставило возненавидеть его ещё больше. Сука! Как ты посмел сделать то, что сделал?       — Алло?       — Привет, — сказал он, и мне захотелось раздолбать мобильник в край. — Ты где?       Я оглянулся. Стены в моей квартире были тёмные и пустые, на них играл оранжевый фонарный свет и узор занавесок, диван был немного продавленным, след от моего тела выделялся на полу в прихожей уродливым пятном. Свет был выключен.       — Дома, — куртка и футболка были в пыли, на коленке — синяк, и я чувствовал, как подкашиваются мои ноги и как пальцы сжимают телефон так, что корпус трещит, и ещё — что я готов выброситься из окна прямо здесь, прямо сейчас, в эту секунду, чтобы эти секунды моего полёта казались Виктору бесконечными.       — Я думал, мы договаривались на сегодня? Почему ты передумал? — нет, ты серьёзно спрашиваешь меня об этом?! Ты выебал Юри. Я слышал, как он визжал от удовольствия, не оправдывайся, я всё знаю. Я мог притвориться, что ничего не видел, но мне не хотелось. Хотелось другого — чтобы он вышвырнул японца на улицу в ту же секунду, как услышал от меня «Всё кончено». Хотелось драмы. Хотелось истерики. Хотелось, чтобы он умолял меня вернуться. Я знал, что он не будет.       — Потому что! — не выдержал я. — Потому что ты трахнул его. Надеюсь, удачно, — на той стороне гудка воцарилось молчание, а потом — я буквально услышал его улыбку — раздался его очаровательный смешок.       — Понятно.       И он исчез.       В трубке заныли гудки. Я долго смотрел на экран, и он резал мои глаза — больно, но не больнее, чем имя Виктора во входящих звонках. Такое мудацкое. Я стоял, оцепенев, а потом открыл окно — и мобильник полетел далеко вниз, мигая.       Судорожно выдохнув, я полез в окно вслед за ним — зимний ветер ударил в моё лицо.       Потом одёрнулся, откинулся назад и ввалился обратно в комнату. Хлопья снега кружили под потолком и таяли на пыльных обоях. Окна были холодные.