Холодные окна

      Здесь не было ни телефона, ни Виктора, поэтому никто не разбудил меня вовремя.       Впрочем, я никуда не собирался. Я простыл. Моя голова не раскалывалась, горло не болело, и уж не говорю о совершенно здоровой человеческой температуре, но факт оставался фактом: я просто простыл.       Зимой, когда солнце поднимается из-за усеянных антеннами крыш поздно, ближе ко дню, я пытаюсь изловчиться и поймать те две-три минуты, когда солнечный луч, отражаясь в многоэтажке напротив, летит прямиком в моё окно. Тогда он проходит сквозь исписанное морозом стекло, ломается и украшает стену чем-то невразумительным. Сегодня невразумительного не было — проспал. Пушистый пидорас спал где-то у изголовья, и его пушистый хвост назойливо лез мне в лицо, отчего я громко чихнул. Стало быть, да, простыл.       В ванной комнате было два светильника, а работал только один. Я посмотрел на себя в зеркало и поспешил окунуть голову под струю горячей воды — в надежде, что она смоет мою ненастрадавшуюся морду с лица земли. Но глаза остались красными, как будто я проплакал всю ночь, хотя это, блять, просто в корне было не так!       Застыв на границе между гостиной и коридором, я внимательно прислушался ко звукам. Никого. Чего я ожидал? Никого. Но на всякий случай всё-таки выглянул в окно. Я был чертовски самонадеян, и мне всё казалось, что Виктор оденется во всё лучшее, закупится своими любимыми романтичными цветами и приползёт под карниз. Извинится. Я бы отдал всё за то, чтобы увидеть его «Простипрости!» рожу. Это было бы замечательно. На асфальте, снег с которого едва-едва соскребла орава дворников, какой-то мудак признавался в любви какой-то А. Анне, Алисе — тут хуй поймёшь. Остальные буквы закрывала ржавая спина доисторической машины. Я сплюнул и закрыл окно. Всё-таки холодно.       Идти и отрабатывать свои агапэ не было смысла. Желания тоже — вряд ли оно вообще появится. Видеть не хочу. Ни коньки, ни блестящие тряпки, в которых я похож на снегурочку, ни лёд — особенно этот сраный лёд. Он меня раздражал — я ненавидел его.       Вообще, подумал я, размешивая чай в кружке, само по себе удивительно то, что я проснулся — а мог не. Моя жизнь рухнула вчера, а сегодня она продолжает не существовать, и мне жутко интересно, сколько ещё она продержится в этом состоянии несуществования. Хотелось домой. И нет, блять, я не про тот дом, где мне пришлось жарить яичницу без бекона в качестве завтрака.       Днём на домашний позвонили. Я открыл окно и встал к противоположной стене, размахнулся — кажется, швырять телефоны из окна скоро станет моим любимым хобби -, но вовремя заметил, что номер был другим. Не викторовским. Чьим — я не знал, но отвечать не стал, а просто закинул его в ящик с одеждой. Настроение — закатывайся под кровать и реви. Поэтому я лёг на пол и закатился. Ближе к углу. Реветь не получилось, так что я уставился в погрызанные кем-то обои. Здесь было темно: удлиннитель светил синеватым огоньком, край покрывала щекотал подбородок, но в темноте мне было спокойнее.       Пыль — в конце концов, я мог убраться. Мог… не знаю, сходить в магазин, потому что в холодильнике мышь повесилась. Мог выбраться из дома и поискать телефо… нет, его нахуй, просто нахуй. Но я мог выйти в люди. Сегодня вечером были курсы по английскому. Так вот, я мог делать всё, что угодно, но сейчас я лежал под кроватью и ни о чём не думал. Собственное дыхание осточертело так сильно, что больше всего я желал не слышать этих хриплых вдохов и выдохов.       Пыль щипала глаза. Моё сознание было выебанным. Я не дышал.       Я всхлипнул.       Но на курсы всё-таки пошёл. Зачем?       Забыл шарф, так что пришлось возвращаться, к тому же комок снега залез под язычок кроссовка, и я пропустил свой автобус, пока выковыривал его голым пальцем. Дул сильный ветер, и волосы, рассыревшие от снега, липли к лицу.       Чего ради я жил?       Уберите меня. Потом дайте миру больше таких раздолбаев, как Кацуки. Мир обожает очаровательных и неуклюжих мужчин, в свои двадцать выглядящих на каких-то пятнадцать. Мир просто обожает их обожать! А некоторые индивидуумы обожают снимать с них одежду, кидать на кровать и раздвигать их ноги за покрасневшие коленки. Я этого не видел, но, когда представлял, мне хотелось раздобыть пистолет. Для кого из нас троих — пока что не решил.       После курсов я думал на английском, но примерно о том же самом.       Когда я ехал домой, со мной случилась страшная вещь. Стоял, отмораживая пальцы на ледяных обмызганных поручнях, и мне жутко хотелось спать. За окнами была грязная, совершенно не новогодняя зима, и я закрыл глаза — на секунду! Мне даже показалось, что я просто моргнул. Мои ресницы сомкнулись. А когда разомкнулись, я стоял перед ебаным викторовским домом и рылся в поисках дубликата ключей. Что. Я. Блять. Делал. Повторите.       В квартире никого не было. С замиранием сердца я сделал круг вокруг дивана гостиной, в глубине души молясь о том, чтобы не увидеть ни следа Кацуки. Ни его курток. Ни его шампуней. Ни его отстойных суши с отвратительными онигири. Ни презерватива, оставшегося после вчерашней ночи. Ни его запаха. Ни волоска. Именно его я нашёл — случайно, конечно. Просто согнулся над одной из подушек, чтобы найти в прикроватном столике свои книги. По-азиатски чёрный, этот тонкий волос портил всю белизну постельного белья. Я хотел его сжечь. Одеяло пахло безумным сексом, и я старался дышать поменьше, лишь бы не чувствовать этого.       Мои вещи выгребались из шкафов очень быстро. Всё было просто. Теперь Виктор трахал Юри (а может, он устаивал ему милости и всякие романтические вечера, которые я ненавидел? может, им обоим это было нужно? я блевал)… так вот, он трахал японца, я был ни к чёрту, и поэтому пусть сосёт — в этом доме от меня не останется ни одного вдоха. Я даже открыл все окна.       Быстро, словно чёртов вор, я вытаскивал с полок вещи и бросал их в большую спортивную сумку. Я всё недоумевал, зачем мне она на курсах, а сейчас оказалось… вот, зачем. Получается, я проснулся, чтобы оказаться здесь — чтобы запихивать в карманы сумки свои трусы, носки, футболки. Выйдя за дверь, я испепелил взглядом закрытую дверь. В груди колотило. Что-то от меня осталось там, в квартире Виктора, или перестало существовать совсем, я не втыкал, но это «что-то» было очень и очень большим.       Судорожно выдохнул. Надеюсь ты, сука, счастлив, я освободил место в шкафу для твоей новой сучки. На. Подавись. Обмажься.       На лестнице раздались шаги, и я испуганно забил ладонью по кнопке лифта. Не вызвался. Трусливым зайцем кинулся по ступенькам наверх, прячась за стеной, в то время, как перед только что покинутой квартирой кто-то застучал ботинками. Я замер. Две пары ног отряхивали снег с подошв. Так ладно, так ритмично и так, блять, правильно, что я сполз по стенке и плотно сжал губы, чтобы не застонать в голос.       Блядская черноволосая макушка, выглянувшая из-под синей шапки, едва просматривалась мною из-за угла. Я едва видел её, но этого хватило, чтобы меня охватил дичайший гнев и зависть. Что ты, блядь, сделал?! Как, Кацуки?! К А К. Внимание Виктора; расположение, взгляд, прикосновения, любовь и — о, боги! — даже член Виктора — всё это было его. Кто тебе разрешил это забирать? Или тебе позволили? Пидорас.       Дверь давно захлопнулась на замок, а я сидел на холодных ступеньках и, зажав рот ладонью, слушал, как гремит шахта лифта, хлопает подъездная дверь и как за стенкой квартиры звенит бубенцами громкий смех — из двух голосов.       Я почувствовал себя настолько брошенным, что решил найти себе коробку из-под апельсинов, залезть и ждать.