Недавно, читая книгу в библиотеке, я чисто случайно, столкнулась с каким-то парнем из параллельного класса. И ладно бы я просто с ним столкнулась, но нет! Я повалила его на пол и чисто случайно положила руку между ног… Как же было стыдно и вот. Я уже дома. В дверь кто-то постучал, ну, а я пошла открывать. А теперь представьте то, как я выгляжу. Белые волосы, забранные в пучок; белая прозрачная майка с длинными подмышками и при том, что лифчик у меня чёрный; завышенные, короткие шорты и кот. Я, не смотрю в глазок. Действительно, а зачем? В надежде, что это не ко мне, я открыла дверь.
— Здрасте, — Плисецкий. Эту рожу я узнаю из тысячи.
— Добрый вечер, чё забыл? — хмыкнула я и посмотрела на белобрысого.
— Можешь одолжить тетрадку по английскому? — он немного замялся, — А ещё ты забыла учебник по географии, — отдав мне белую книгу, сказал Плисецкий
— Спасибо, проходи, — промолвила я, совершенно наплевав на свой вид. Кот зашипел, — Леви, свои.
— Даш, кто там? — выглянул из-за угла дядь Женя.
— Это ко мне… Юра Плисецкий, — я глупо улыбнулась.
— Ты… Живешь с Евгением Плющенко? — вдруг сморозил Юра.
Быстро закутавшись в плед и впихнув парня в дом, я невозмутимо продолжала держать в руках учебник по географии и кота.
— Да. Это мой дядя. Иди за мной, но для начала сними обувь, — мне, собственно, наплевать, но не оставлять же его тут?
— Твой дядя Плющенко? И вообще. Почему ты живешь с Плющенко? — слишком много «Плющенко».
— Потому что есть причины, — фыркнула я и поднялась наверх. Плисецкий шёл следом. Открыв чёрную дверь с надпись: «Не входить».
Белые стены и пол, такая же белая кровать над которой висят фотографии с полароида, наушники, карандаши, фломастеры, какие-то левые зарисовки календарь и фотоаппарат. У другой стены стоял о много полок с книгами. Там были и учебник и просто литература которую я читаю. Около окна, открывавшего вид на нашу аккуратную и красивую улицу, стоял мой стол. На столе был хаус. «В стене», покоился шкаф. Леви выпрыгнул из моих рук и начал ласкаться у ног Юры. Сначала я хотела забрать кота, но когда я увидела, как Плисецкий сел на корточки и начал его гладить, взяла телефон и сфотографировать это чудо. Вспышка не было, поэтому я могла не париться.
Положив плед на кровать, я подошла к столу и начала швырять тетради в разную сторону.
— Ты чё делаешь? — спросил Плисецкий.
— Тетрадь по английскому ищу. Тоже помогай, — хмыкнула я.
Pov Юра
Раз за разом, открывая первые страницы тетрадей, я продолжал гладить кота. Тот факт, что она живет с Плющенко, меня до сих пор напрягает.
— Почему ты сидела на крыше? — а зачем я это, собственно, спросил?
— Я всегда там сижу. Никому нет дела до меня. Я просто родилась и всё, — она была такой хрупкой, что я еле-еле заметил синяки на руке, спине… Она вся покрыта огромными фиолетовыми пятнами.
— Тебя били? — откуда столько эмоций?
— Честно отвечать? — закусив губу, спросила Романова.
— Да.
— Да, меня побили, — она, не мешкая, продолжила кидать тетради.
— И кто?
— Помнишь парня из аэропорта? Это от него, — она тихо что-то сказала и отвернулась. И больше не отвечала на мои вопросы.
«Когда я умру, ты за плачешь?
Это будет холодная осень.
Представляешь, дыхание пряча,
Ты идёшь по продрогшей аллее…
А когда я умру, ты заплачешь?
Это будет прекрасное утро.
Утром кто-то тебя поцелует,
Только я буду гордой, как будто
Тот, кто умер, совсем не ревнует.
Это будет совсем понедельник —
Не люблю понедельники с детства,
Целый день ты проходишь, бездельник,
Будешь путать и цели, и средства.
Обстоятельства — даже не скажешь,
Ни одной разрешённой задачи.
Ты устал от обыденной лажи,
Ну, а я… умерла. Ты заплачешь?
Застоявшаяся радость — в детях,
В телевизоре, в кухне за плиткой.
Мой счастливый, я путалась в сетях,
И вот — нет гордой рыбки.
Все амбиции, видишь, спасли ли?
Искололась и алкоголичка?
Нет, с тобою и врозь мы же жили,
Только я прогорела, как спичка.
Ты заплачешь и выйдешь из дома,
Остановится сердце? Едва ли…
Никогда не узнавшие, кто мы,
Мы не любим, чтоб нас узнавали.
Ты навзрыд, на коленки, к вокзалу
Побежишь, задымишь сигаретой,
Почему же тебе не сказали,
Что навеки закончилось лето?
Позвонишь — недоступна, разбилась
Или просто не стало со скуки,
Не проверивший, что же случилось,
Ты в бессилье заламывать руки
Станешь. Скажут: «а кем приходились?»
Замолчишь и сломается датчик.
И какие мечты там не сбылись,
Разве важно?.. Конечно, заплачешь.
Вот за это, почти и не зная,
Ненавижу тебя, ненавижу,
Сладкоголосый, выдранный с корнем,
На кого-то зачем-то обижен.
Не пускаешь меня, не пускаешь,
Умереть и забыть не пускаешь,
Не поёшь для меня, не презираешь,
Только жадно глазами читаешь.
Это будет холодная осень.
Тёплой осени больше не будет.
Только я буду знать, эта проседь — обо мне.
И меня не забудет.
Да, когда я умру — ты заплачешь
И поймёшь, каково расставаться.
Только, взрослый и глупый мой мальчик,
Обещай и тогда — не сдаваться.
— Это чё? Это кому? — прочитав текст, спросил я. Даша по вернулась и в руках держалка ту заветную тетрадка по английскому.
— Никому. На тетрадь. Можешь идти, — фыркнула она, дав мне тетрадку, — До завтра. И… Выбросить этот листок.
Быстро встав, я пошел к выходу. Листок, я конечно же, не выбросил. Почему я сегодня слишком добрый?
