Серебряный ручей

— Канамэ, ты готов к занятиям? — спросил своим немного сиплым голосом немолодой уже мужчина в монашеской рясе, поправляя очки в тонкой овальной оправе. Он улыбался, наблюдая за заметно вытянувшимся после летних каникул сыном, спешно доедающим свой завтрак. — Да, пап, — кивнул темноволосый и темноглазый старшеклассник, уже поднимаясь из-за стола. Бегло улыбнувшись мужчине, он подхватил школьную сумку и поспешил к выходу из дома. До слуха монаха донеслись звуки закрывающейся двери и прощальное «Я пошел!» его единственного и горячо любимого сына, последнего оставшегося для него близкого человека после смерти Ханы-сан. Громкий, протяжный звонок телефона последовал практически сразу за утихшими шагами Канамэ. Все еще рассеянно улыбаясь, Танума Наоки-сан встал со стула и вышел в коридор, откуда доносился — на удивление неприятный, словно предвещающий что-то нехорошее — звук. — Да? — мягко спросил Наоки-сан, пока не успевший отпустить мысли о сыне. Однако то, что он услышал, изрядно удивило мужчину, заставив его непонимающе нахмуриться: — Наоки-сан? Вы помните меня? Я Кио, двоюродный брат Ханы-тян. — Кио-сан? Хм… А, да, я помню… — монах неловко улыбнулся, проведя ладонью по рано облысевшей макушке, хотя и знал, что собеседник не увидит его улыбки. Напрягая память, он смутно вспомнил обрюзгшее лицо и вечно бегающие глаза этого родственника своей жены, с которым они когда-то договаривались об оплате погребального обряда для преждевременно ушедшей Ханы. — Конечно, это не слишком вежливо с моей стороны, начинать наш разговор с такой откровенности — и после такого долгого молчания между нами! Однако... у меня есть одна просьба… — Кио-сан нервно откашлялся, — Она связана с — троюродным внучатым племянником Ханы. Так получилось, что он остался без семьи, и близких у него тоже нет… Эм… Сейчас он живет у нас, но мы с Мари сейчас… Возможно, вы смогли бы взять его себе, пока мы не найдем ему другую семью? — Что? Нет, подождите… — растерянно попытался притормозить родственника Наоки-сан, с трудом осмысливая это необычное и совершенно неожиданное предложение. Но Кио-сан нетерпеливо перебил зятя: — Мы больше не можем держать Его здесь! Сколько же можно, у нас тоже терпение не бесконечное! — его голос задрожал от гнева, но быстро затих и вернулся к своей настойчивой, почти заискивающей интонации, с которой и начал разговор, — Наоки-сан, вы должны понять… К тому же, Мари в положении, и мы не можем позволить себе Такого… Кхм… Что-то неприятно защекотало в груди Наоки-сана, когда он понял, что таким тоном Кио-сан говорит о ребенке: "его", "такого". Теперь, даже если он не планирует брать мальчика к себе, Наоки-сан не сможет спать спокойно, пока не удостоверится, что в доме Кио-сана с ним прилично обращаются. Медленно выдохнув, он примирительно проговорил в трубку: — Я понимаю. Хорошо, давайте встретимся на этих выходных и обсудим все. — А… Эхм… — голос Кио-сана едва уловимо изменился: от монаха явно ждали иного ответа, — Как насчет пораньше? Вы же понимаете, Наоки-сан, тут такая ситуация… — Раньше?.. — такого требования не ожидал уже сам Наоки-сан, — Но Канамэ должен учиться. К сожалению, я пока не могу оставить его одного, он довольно болезненно отреагировал на переезд… — Ах, да… Он все еще постоянно болеет? Хах, сколько же проблем от этих детей, верно? — мужчина на другом конце провода нервно захихикал, — Но, поймите же, мы действительно не можем больше содержать его. В случае вашего отказа мальчику, к нашей глубочайшей жалости, грозит детский дом… — Что? — Наоки-сан застыл, чувствуя, как от недоумения и шока у него начинает слегка кружиться голова. Детский дом? Из-за того, что он просит подождать до выходных?.. Он отстранённо взглянул в проход, невольно представляя себе встречу Канамэ с неизвестным мальчиком (сколько ему лет? как он выглядит? худенький или крепкий, ясноглазый ли? Маленькая фигурка в сознании Наоки-сана оставалась смутной тенью). Как отреагировал бы его сын? Он ведь такой хороший мальчик, хотя из-за хрупкого здоровья и чувствительности к существам иного плана ему сложно заводить новых друзей. Это могло бы быть хорошим шансом для него… Вздохнув на собственное простодушие, из-за которого Наоки-сан уже начал воображать жизнь в их доме с новым ребёнком, он беспомощно улыбнулся. Но тут же посерьёзнел: кому как не ему знать, что дети — это не только море беспокойств и большая ответственность, но и существенные траты. Может ли он поставить на ноги ещё одного ребёнка? Канамэ через два года поступать в университет; с другой стороны, насколько ему известно (довольно смутно, стоит признать), опекунам несовершеннолетних сирот полагаются какие-то деньги на самих детей. А среднюю или старшую школу оплатить Наоки-сан сможет точно. Мужчина задумчиво кивнул пустоте перед ним и, вспомнив о своём весьма громко пыхтящем в трубку собеседнике, предложил: — Ну, раз так… Хорошо, Кио-сан. Я приеду к вам завтра. — О! Огромное спасибо вам, Наоки-сан! — неподдельная радость в голосе шурина покоробила монаха, однако он не стал заострять на этом внимания, — Этот ребенок, конечно, немного капризный, но довольно тихий и спокойный, можете не переживать! Мы бы и сами его оставили, но вот… Вы же понимаете… Наоки-сан проглотил просившееся на кончик языка "Нет, я совершенно не понимаю", радуясь, что сейчас они ведут разговор не лицом к лицу: он не был уверен, что смог бы показывать дружелюбие и сочувствие после услышанного. — Я приеду к вам завтра около полудня. До свидания, Кио-сан. Положив трубку на аппарат, монах медленно вздохнул и задумчиво потер подбородок. Возможно, ему лишь показалось, да и телефон мог исказить некоторые интонации… Однако Наоки-сан был практически уверен в том, что все слова, относящиеся к тому самому племяннику, были насквозь пропитаны фальшью и отвращением. Этот странный тон, когда Кио-сан назвал мальчика «таким»… Во что же он ввязывается, соглашаясь принять чудного ребёнка в свой дом? Если согласится, мысленно поправил себя Наоки-сан. Но — может, в нём говорила наивность — а он не верил, что ребёнок может быть неисправимо испорченным. "Дети, они как кактусы, — говорила когда-то дрожащим от смеха голосом Хана-сан, лёжа на больничной койке, — Ты годами ухаживаешь за этими симпатичными малышами, которые дарят радость и ранят руки крохотными колючками. А позже, впитав всю твою любовь и заботу, они распускают прекрасные цветы! Вот, а ты говорил, что я не могу придумать поэтичное сравнение!" Наоки-сан не сдержал улыбки и покачал головой, взглянув в сторону комнаты с алтарём Ханы-сан. Даже спустя столько лет те немногие годы, что они прожили вместе, остаются его поддержкой и советом в трудные времена. Хана была бы прекрасной матерью для их растущего Канамэ, у него не было никаких сомнений. Он невольно вспомнил Кио-сана, который мимоходом признался в скором пополнении в семье. — Ох, не похоже, что они будут очень хорошими родителями, — снова вздохнул мужчина. Вернувшись на кухню, он бросил взгляд через окно на залитый солнцем лес и дорожку, ведущую к городу. Этот замечательный пейзаж напомнил Наоки-сану о сыне, который практически на весь следующий день останется один. «Нужно приготовить ему поесть, — улыбка вновь смягчила черты лица Наоки-сана, а в уголках глаз собрались смешливые морщинки, — Канамэ может быть замечательным мальчиком, но готовка ему совершенно не дается…»

***

— Я дома… — негромко возвестил Канамэ, разуваясь и заходя в дом. Уже обернувшись закрыть дверь, он взглянул на храм, находившийся по соседству с их домом (что и неудивительно, учитывая род деятельности его отца). Верхушки деревьев вокруг едва заметно качались и шелестели под порывами прогретого летнего ветра. Медно-красные блики уходящего за них солнца слепили глаза с гладкой черепицы на крыше храма, а по небу тянулись мягкие полотна облаков, тоже окрашенных в оранжевые и розовые тона. Глубоко вдохнув пропахший опавшими листьями и пока ещё сочной травой воздух, Канамэ улыбнулся и закрыл, наконец, дверь. Ему нравился их новый дом, новый город, новые люди вокруг, даже просто новый... воздух здесь. Он чувствовал, что все может измениться по сравнению с прошлым; возможно, ему даже удастся в кои-то веки завести друзей. — Папа? — заглянув в гостиную, где были раздвинуты стены, ведущие во внутренний дворик*, Канамэ не обнаружил своего отца. Впрочем, и традиционного ответа на приветствие подросток тоже не дождался. В задумчивости подойдя к столику, стоящему в центре комнаты, он сел на татами и пробормотал в пустоту: — Наверное, опять ушел проводить свои обряды очищения… — он вздохнул и устроился поудобнее, вспоминая, какие предметы ему предстоит сделать на завтра. После сданных в первый день тестов выяснилось, что он здорово отстаёт от их программы по английскому, так что, наверное, начать лучше с него. Инглиш, свит инглиш... Внимание Канамэ, начавшего было разбирать свою школьную сумку, привлек едва уловимый плеск на самой грани слуха. Озадаченно подняв голову, парень осмотрелся, ища глазами то, что могло бы издать такой звонкий и в то же время отдаленный звук. Едва слышно звякнул подвешенный под потолком ветряной колокольчик, заглушая в памяти Танумы встревоживший его плеск. Вздохнув, он положил на стол учебник английского и снова запустил руку вглубь сумки в поисках тетради. Пряди отросших за три последних месяца без стрижки волос опустились ему на глаза, перекрывая обзор, и парень вскинул голову, пытаясь избавиться от раздражителя. И тут же воздух в грудной клетке Канамэ словно сжался, не позволяя выдохнуть. Потрясенно глядя в потолок, дрожащими руками юноша изо всех сил стиснул сумку. Прямо по темному дереву потолка скользили мягкие солнечные блики, словно отражающиеся от поверхности воды. Они разбегались и переливались, сохраняя, тем не менее, небольшие размеры, подходящие маленькому прудику, и среди сияющих теней даже можно было различить линии осоки и камыша. Напряженно всматриваясь в светлые линии, Канамэ тихо ахнул, увидев среди бликов три небольшие тени, по очертаниям напоминающие садовых рыб. Как завороженный, парень следил за их неторопливыми движениями, чувствуя странный трепет. И неожиданно одна из теней дернулась, немного странно изогнувшись, и уха Канамэ вновь достиг тот самый плеск. Вздрогнув, школьник резко повернулся к внутреннему дворику, где, согласно планировке, должен был быть искусственный водоем. Это было последней попыткой и надеждой парня объяснить происходящее. Шелестела трава, склоняясь под новым легким порывом, заставившим хрустально запеть колокольчик; солнце, уже наполовину скрывшееся за черными силуэтами деревьев, оглаживало аккуратно выложенные округлые камни; застрекотало какое-то сумеречное насекомое. Пруда не было. Глубоко и с усилием вдохнув, Канамэ осознал, что картинка перед глазами начала вращаться. Вцепившись обеими руками в стол, парень попытался удержаться в сидячем положении, однако внезапно расслабившиеся мышцы не оставили ему такого шанса. Едва ли ощутив прикосновение татами к его щеке, юноша провалился в глубокий обморок.

***

Канамэ сонно вздохнул и приоткрыл слезящиеся отчего-то глаза, рассеянно посмотрев на неяркий свет лампы. Разум еще не успел проснуться, и поэтому парень просто лежал, не двигаясь и не переводя взгляда, только мимоходом отмечая, что ему очень жарко… а это нагоняло еще большую сонливость. — Канамэ? — парень моргнул и посмотрел на сидящего рядом отца. Тот едва заметно, но с искренним облегчением улыбнулся, не скрывая беспокойства, собравшегося в морщинки у глаз, — Как ты себя чувствуешь? — Нормально, — тихий, машинальный ответ вырвался даже до того, как Канамэ успел осознать вопрос. В конце концов, это уже отработанная схема в их семье: увидеть что-то странное, потерять сознание, прийти в себя дома и услышать от отца вопрос о самочувствии. С другой стороны, прислушавшись к ощущениям, старшеклассник понял, что даже почти не соврал. Если не обращать внимания на сонную и немного тянущую тяжесть в голове и небольшой жар, то он чувствовал себя вполне неплохо. Бывало и хуже… Но… Вспомнив о тех странных отблесках, которые, скорее всего, и были причиной его обморока, Танума нерешительно, но с неудержимым любопытством спросил, перебив только собравшегося заговорить отца: — Пап, а во внутреннем дворе был пруд? Ну... — он подумал о природе своих — не видений, а скорее "отголосков" видений, — ...когда-нибудь? Слегка удивленный, монах положил свою широкую ладонь на лоб подростка: — У тебя все еще жар… С чего тебя это заинтересовало? — Да так… просто… — Канамэ прикрыл глаза, скрывая от ровного огонька лампы мелькнувшее в них удовольствие и счастье. Ощущение прохладной и мягкой руки папы на своей голове было одним из самых любимых для лишенного матери подростка. И уж на что, а на недостаток ласки от папы в течение всего своего детства Канамэ пожаловаться не мог. Хотя он в принципе считал себя вполне счастливым и жаловаться на судьбу не собирался. — Хм… Может, когда-то и был пруд, — кивнул сыну Наоки-сан, улыбаясь с искрой понимания в глазах и не торопясь убирать ладонь, — По крайней мере, от нашего водопровода отходит старое, забитое ответвление во внутренний двор, которое могло использоваться для вливания свежей воды в пруд. Канамэ окончательно закрыл глаза, всем телом ощущая подступающую сонливость. Его уже не волновали не сделанные на завтра уроки — он и так знал, что отец не пустит его в школу сразу после обморока, да еще и с температурой. «Нужно будет попросить Китамото принести задания…» — сквозь дрему подумал парень, уже готовясь окунуться в теплый полумрак сна. Но Наоки-сан осторожно взъерошил волосы сына и позвал: — Канамэ? Я хотел поговорить с тобой кое о чем. Точнее, о ком. — Мм? — Танума лишь слегка приподнял веки, глядя на силуэт отца на фоне желтого марева светильника. — Сегодня мне позвонил Кио-сан, двоюродный брат твоей мамы, — он приостановился, рассеянно поправив очки, — Он попросил на время приютить у нас некоего... внучатого племянника мамы. Это мальчик, скорее всего, младше тебя, хотя я не знаю точно. Мне не хочется оставлять тебя одного, — отец с неприкрытыми волнением и нежностью коснулся щеки Канамэ, — Но его угрожают отдать в детский дом, если я не появлюсь завтра. Канамэ моргнул, сгоняя сонливость, и приподнялся на локтях, нахмурившись точь-в-точь как его отец. Затуманенный жаром и сонной истомой разум отказывался извлекать какой-то смысл из описанной ситуации. Почему родственники мамы так сильно хотят избавиться от этого ребёнка? Откуда он вообще взялся? Что за срочность? И при чём здесь, в конце концов, его папа? Отец улыбнулся и прикоснулся к плечу Канамэ в успокаивающем жесте. Сообразив, тот лег обратно, натягивая одеяло до подбородка. — Я тоже мало что понимаю, — тихо сказал отец, — Но не хочу оставлять ребёнка на произвол судьбы, когда у меня есть возможность ему помочь. Всё, что я знаю с уверенностью: мальчик сирота и его не слишком любят в доме твоего дяди. О чем думать и как реагировать, Канамэ не знал. Каким же должен быть этот ребенок, что его опекуны не могут и трех дней подождать, лишь бы избавиться от обузы? Или… какими же должны быть опекуны, чтобы так относиться к мальчишке? Но нет, Канамэ очень смутно, но помнил слёзы в глазах дяди Кио, когда они встретились на похоронах бабушки, и его задушенные слова: "Ты так похож на Хану-чан... Она называла тебя сокровищем, знаешь?" Он отказывался верить, что дядя Кио способен на беспричинную жестокость по отношению к ребёнку. Но он слишком устал, чтобы думать об этом сейчас. — Ты уже решил, верно? — пожал плечами Канамэ, видя, что отец все еще ожидает его ответа, — Тогда… Буду ждать завтра вас обоих. Отец громко выдохнул с явно преувеличенным облегчением и улыбнулся в ответ на тихий смех сына. Поднявшись с колен, мужчина погасил свет и ушел из комнаты, напоследок пожелав своему ребенку спокойных снов. — Спокойной ночи, папа, — зевнув, Канамэ закрыл глаза и позволил всем проблемам и сомнениям расплыться мутными акварельными пятнами по стеклу его сновидений.