Серебряный ручей

Выходя из вагона на нужной ему станции ранним утром, Наоки-сан уже смутно предчувствовал, что приятных впечатлений от этой поездки он не получит. Городок — а точнее, один из самых окраинных пригородов — был неприятно запущен. Грязь, мусор, прошлогодние подгнившие листья… даже зеленая пока еще листва деревьев казалась мутной и покрытой копотью от дымящей неподалеку ТЭС. Возможно, на контрасте с гармоничным очарованием Яцухары, но для Наоки-сана вид казался почти невыносимым. «Сложно поверить, что кто-то захочет здесь жить и даже заводить семью», — покачал головой Наоки-сан, поправляя очки и степенно шагая по направлению к жилым строениям. Времени у него было предостаточно: о встрече с Кио-саном он, перезвонив шурину прошлым вечером, договорился на полдень. Пропитанный гарью и дымом воздух казался тяжелым и душным для привыкшего к чистому храмовому воздуху монаха. Он невольно поднес к лицу рукав своей куртки, накинутой поверх его обычного костюма. Рясу, вопреки распространённому заблуждению, он надевал только на время служения в храме и проведения множественных обрядов очищения, но не в город, где в наше время стало слишком много радикально настроенных атеистов и иноверцев. Поэтому со стороны, как краем сознания отметил Танума-сан, он был похож на учителя или профессора университета. Это ему немного даже нравилось, что обычно вызывало массу беззлобных подшучиваний со стороны Канамэ. Канамэ, который утром выглядел вполне бодрым и не потерял аппетита, как опасался Наоки-сан. Он сказал, что хочет осмотреться на чердаке, пока ждёт возвращения отца с таинственным ребёнком, и клятвенно пообещал не напрягаться. Но Наоки-сан не слишком доверял кажущемуся улучшению. Канамэ всегда болел внезапно и мучительно долго, больше занимаясь самообразованием, чем действительно посещая школу... — Эй, эй! Врунишка! — услышал вдруг Наоки-сан странный окрик, прервавший его мысли, снова свернувшие к приболевшему сыну. Взглянув вдоль ответвления улицы, по которой он шел, Наоки-сан увидел группу мальчишек, над чем-то смеющихся, встав в круг. Прищурившись, мужчина разглядел в этом окружении стоящего с опущенной головой, напряжённого ребенка со светлыми волосами… и враждебные позы остальных детей. Это ужасно напоминало травлю. Заволновавшись, монах поспешил к группе, в своей спешке слыша только обрывки их фраз: — Ну, теперь ты… сказать, что видишь?.. — Куда-то идешь? А разве там не чудовище? — ...И ударил… призрак? — А, врунишка? Ребенок продолжал молчать, слабо дёргаясь от начавшихся тычков, из-за которых из его рук вылетел пакет со сменной обувью. Танума-старший, уже запыхавшись от быстрого шага, крикнул им: — Эй, вы! Что вы делаете? «Как будто я и сам не вижу!» — обругал себя в мыслях мужчина, видя, как хулиганы бросились врассыпную. Он позволил себе замедлиться и перевести дух, веря, что опасность миновала. Однако стоящий в центре малыш, едва завидев приближающегося Наоки-сана, неожиданно так же, как и его обидчики, рванул прочь! Оторопев от такого пугливого поведения ребенка — в мыслях мелькнуло сравнение с диким зверьком, испугавшимся освободившего его из капкана благодетеля, — Наоки-сан остановился и проводил светлую макушку взглядом до самого поворота. Растерянно пожав плечами, мужчина восстановил дыхание и планировал уже вернуться на свой маршрут… когда заметил лежащий под ногами мешок со сменной обувью. Зверёк — то есть мальчик — явно совершенно забыл про него в своём испуге. В груди Наоки-сана что-то болезненно сжалось. Дети не должны испытывать такой страх, никогда, и особенно не рядом со взрослыми. Должно быть, малыша травят уже давно; и куда смотрит его семья? Вздохнув, Танума-сан поднял мешок и взглянул на бирку, нашитую на его горловину. Он заметил, что мешок дешёвый, из грубой зелёной ткани, краска с которой слезет после первой же стирки, а бирка — корявая, будто пришитая самим ребёнком. Его подозрение, что за мальчиком никто не присматривает, как должен, окрепло. «Нацумэ Такаши» — гласила бирка. — Ну, и что мне теперь с этим делать? — наморщил лоб Наоки-сан, сжимая двумя пальцами свободной руки свою переносицу. Оставить на земле — далеко не вариант, но, возможно, мальчишка еще вернется сюда… Тогда правильнее будет повесить пакет на растущее рядом дерево или столб. Оглядевшись, мужчина понял, что и место для потери своей сменки ребенок выбрал неудачное: по обеим сторонам улицы стояли частные дома, хозяева которых вряд ли обрадуются наличию на их заборах и садовых деревьях непонятного пакета. Наоки-сан с досадой покачал головой. В таком случае, ему следует просто отнести мешок в подходящую службу… Надо будет только уточнить у Кио-сана, где она находится. В последнее время ему удивительно везёт на "детские" проблемы, надо сказать. Приняв решение, мужчина продолжил свой путь к дому Кио-сана, надеясь, что это маленькое происшествие заняло не слишком много времени. Приходить раньше назначенного времени считается дурным тоном, но он сомневался, что Кио-сан с супругой будут возражать, если они так торопятся избавиться от ребёнка. Впрочем, сначала можно зайти вон в тот замечательный ресторанчик и перекусить: поезд из Яцухары отходил слишком рано для завтрака. Уже следуя спустя некоторое время по нужной ему улице, Наоки-сан увидел стоящих перед домом Кио-сана с супругой и, как ни удивительно, того самого светловолосого мальчика, чей пакет со сменной обувью он сейчас нес в руках. Но приятно удивиться удачному стечению обстоятельств Тануме-сану не удалось: подтверждая все его худшие подозрения, в семье разгорелся нешуточный скандал. — Он отправится в детский дом сейчас же! — на грани истерики кричала Мари-сан, жена Кио-сана, крепко вцепившись в капюшон отчаянно зажмурившегося и сжавшегося ребенка, — С меня хватит! — Мари, Мари… Ну постой же! — пытался как-то успокоить ее Кио-сан, мягко перехватывая руку женщины за локоть и не давая ей слишком сильно трясти подопечного, — Давай подождем еще хотя бы полчаса. Мы договорились на двенадцать… — Да с чего ты вообще взял, что этот твой зять придет забрать этого ненормального? — резко перебила мужа Мари, вырывая руку с бросающимся в глаза ярким маникюром из осторожной хватки. В сочетании с яростью на её лице маникюр казался острыми окровавленными когтями. Она встряхнула почти беззвучно всхлипнувшего мальчика и прищурила черные и пылающие, как угольки в жаровне, глаза, — Кто захочет иметь дело с таким? — Но Танума-сан — человек слова! — муж снова попытался убедить ее не горячиться, — Почему ты не можешь потерпеть хоть немного, Мари? — Этот мальчик уже выводит меня из себя одним своим присутствием, не говоря уже о его бесконечных выходках! — снова повысила голос женщина, от злости становясь совершенно безобразной, — И вот опять! Мало того, что шлялся где-то после школы, весь измялся, так еще и сменную обувь потерял! Новую! Как долго мы будем это терпеть?! Наоки-сан, вставший как вкопанный чуть поодаль, увидел, как болезненно исказилось лицо мальчика при этих словах, а руки, отпустив лямки рюкзака, вцепились в душивший его ворот легкой осенней куртки. «С меня достаточно», — мрачный гнев, копившийся все это время глубоко внутри мирного и тихого обычно монаха, забурлил в его чаше терпения, выплескиваясь через край. Сделав последние несколько шагов ко все еще спорящим супругам, Танума-старший крепко перехватил руку стоящей к нему спиной Мари. — Нисколько. Я забираю мальчика, — сердито встретив изумленные и напуганные взгляды так называемых «опекунов», Наоки-сан потянул Мари за руку, вынуждая ее отпустить мальчика. Как только малыш оказался на свободе, мужчина задвинул его себе за спину, — Немедленно. Документы оформим позже, в конце недели. Где его вещи? Говоря все это непривычным даже для него самого суровым и непреклонным тоном, Наоки-сан перевел взгляд на самого подопечного. И выражение лица этого мальчика, чье имя, прочитанное на бирке, монах уже успел подзабыть, подлило масла в огонь, так и подбивающий нагрубить нерадивым родственникам. На худом и красивом лице ребёнка с тонкими правильными чертами и пока еще по-детски округлыми скулами были ясно видны ссадины разной степени давности. Затравленные светло-зеленые глаза с необычно узким зрачком смотрели из-под длинной неровной чёлки непонимающе и испуганно. Вся поза мальчика выражала недоверие и страх, вот только Наоки-сан не знал, что именно было причиной страха. И, как он позже признался самому себе, не горел желанием узнать. Не став опускаться до уровня своих дорогих родственников и устраивать разборки, все еще очень сердитый, но постепенно остывающий Наоки-сан взял из ослабевших рук Мари единственную дорожную сумку, в которую были упакованы вещи мальчика, в одну руку, а другой перехватил маленькую и чуть вспотевшую от волнения ладошку. Так он и повел малыша за собой — в новую жизнь, мысленно поклявшись, что она будет лучше старой.

***

Наоки-сан неловко кашлянул и вздохнул, рассматривая проносящиеся за окном напротив деревянные домики небольших деревень, ярко освещённые солнцем. Он не знал, как заговорить с мальчиком, которого только что практически отобрал у прежних опекунов, не удосужившись даже представиться. Отличный способ произвести первое впечатление, ничего не скажешь! В голове Наоки-сана кружились смятенные мысли, и он вытащил из кармана свои костяные чётки. Медленно перебирая их, он стал дышать чуть глубже и успокаиваться. Он осудил своих родственников слишком резко — в этом Наоки-сан мог признаться себе без сомнений. Его ум затуманила увиденная прежде сцена травли, и он подсознательно принял сторону ребёнка, не пытаясь взглянуть на происходящее с точки зрения Кио-сана и Мари-сан. Со стыдом прикрыв глаза, Наоки-сан пообещал себе связаться с ними и попросить прощения за свою грубость. Однако, хоть он и сожалел о том, как всё завершилось, Наоки-сан не мог найти в себе ни капли сожаления о том, чем всё завершилось. Каковы бы ни были причины для такой ярости Мари-сан — будь мальчик бездельником или хулиганом — ни один ребёнок не заслуживал сбежать от школьной травли, чтобы попасть под удар в собственном доме. И не похоже, что Мари-сан планировала хотя бы выслушать мальчика, прежде чем обвинить его во всех грехах — тут Наоки-сан смиренно признал, что всё-таки был на одном уровне с ней во время этой кошмарной встречи, ведь и сам поступил так же. Мужчина вздохнул и осторожно взглянул на... ребёнка. Из головы Наоки-сана совершенно вылетело прочитанное на бирке имя, но доставать на глазах у мальчика мешок со сменной обувью и проверять было бы слишком неловко. Мальчик сидел у окна, слишком маленький в большом кресле поезда, и обнимал руками стоящий у него на коленях рюкзак. Он смотрел в окно без обычного любопытства и энергии, которую Наоки-сан привык видеть в детях; взгляд у него был тусклый и безразличный, губы плотно сжаты. Он был... тихим. Если бы Наоки-сан сам не посадил его в соседнее кресло, то, вероятно, вообще не заметил бы, что оно занято. Впервые в жизни Наоки-сан осознал, что его Канамэ на самом деле не такой уж и замкнутый мальчик, как он себе представлял. По сравнению с этим ребёнком Канамэ просто... сияет. Верно... сияет. Хана-сан тоже говорила... Наоки-сан с теплотой улыбнулся всплывшим воспоминаниям. "Почему мы не можем пойти на аттракционы? — изумилась она как-то, — Наоки-кун, если ты скажешь, что они скучные, я тебя брошу! Неужели ты не знаешь, что скука — это болезнь? У здоровых людей всегда глаза сияют. А особенно на аттракционах!" Хотя ситуация совершенно отличается от той, Наоки-сан, как всегда, согласен с Ханой-сан. Он кашлянул и решил, что познакомиться им с мальчиком все же необходимо. — Итак… Мы не успели познакомиться, верно? Меня зовут Танума Наоки, — заговорил Наоки-сан, привлекая внимание мальчика. Тот взглянул исподлобья, наклонил голову, позволяя длинным светлым прядям закрыть лицо, и пробормотал: — Я Нацумэ Такаши… — и затих, не поднимая глаз. — Значит, это точно твое, — с ободряющей улыбкой кивнул Наоки-сан, показывая глазами на лежащий на багажной полке злополучный мешок. Такаши послушно посмотрел на него, вздрогнул, будто от удара, и впервые взглянул на Наоки-сана, словно пытаясь сопоставить его с человеком, вспугнувшим его мучителей. Тихо-тихо, как опавший листок, прошелестел его глухой голос: — Спасибо… Наоки-сану хотелось узнать многое: для начала, сколько лет Такаши-куну, в каком он классе; часто ли он болеет — уж признаки анемичного ребёнка с хроническим недоеданием Наоки-сан узнать способен; есть ли у него тёплые вещи, ведь скоро осень, а за ней зима; как у него с учёбой в школе, какие предметы нравятся больше... С трудом удержав в узде своё любопытство, после небольшой заминки Наоки-сан решил начать рассказывать о себе и том, как мальчику теперь предстоит жить: — Мы и сами переехали в Яцухару совсем недавно. Ты же знаешь, что мы едем в Яцухару? — спохватился он, расслабившись, когда Такаши-кун кивнул, — Мы — это я и мой сын, Канамэ. Он постарше, чем ты, и уже учится в старшей школе. Сколько тебе лет, Такаши-кун? — Мне десять, — уже чуть твёрже, чуть увереннее ответил мальчик, украдкой разглядывая мужчину. Случайно встретившись с ним глазами, он резко перевел взгляд на свои руки, а на бледной коже расцвёл румянец. Наоки-сан по-доброму усмехнулся, машинально протягивая руку и трепля Такаши по волосам. Но малыш шарахнулся прочь от протянутой ладони и лишь чудом удержался от падения с сидения… Наоки-сан отдёрнул руку, коря себя за беспечный жест. Он слишком привык к своему тянущемуся за лаской Канамэ; обычно он забывал, что такой естественный в их семье тактильный контакт считается ненормально близким для других. Наоки-сан искренне не понимал родителей, которые во имя воспитания отказываются пригладить или растрепать волосы ребёнку, приобнять, взять за руку, коснуться лица. Такие дети не вырастают более сильными — только чуть более одинокими. Но некоторые дети, очевидно, не слишком рады прикосновениям — например, жертвы травли и домашнего насилия, о чём так безответственно забыл Наоки-сан. И в результате напугал Такаши-куна. Снова едва слышно вздохнув, мужчина решил не зацикливаться на этом инциденте и продолжить рассказ. — Кхм… К сожалению, мы не могли обсудить с тобой, хочешь ли ты вообще переезжать к нам. Есть некоторые… нюансы, которые тебе было бы лучше узнать до того, как принимать решение. Пожалуйста, помни, что у тебя есть право на этот выбор, хорошо? — помолчав и не дождавшись ответа, Наоки-сан объяснил, — Так как я — монах, то наш дом находится при святилище. Это известие вызвало неожиданно сильную реакцию у мальчика: он вскинул голову и прямо уставился на Наоки-сана. Тот отстранённо отметил, что в лучах клонящегося к закату солнца его глаза кажутся почти жёлтыми и — впервые за всё время с момента их встречи — живыми. А Такаши-кун, запинаясь, с волнением и, если Наоки-сану не послышалось, надеждой в голосе спросил: — Святилище? Я… буду жить возле святилища? Встретившись с живым светом детских глаз, Наоки мысленно с облегчением перевёл дух. Все же перед ним сидел ребенок, такой же наивный и любопытный, как и все остальные. Просто всё это было спрятано за толстыми дверями с семью замками — но и что с того? Канамэ тоже невозможно заставить раскрыться при первой встрече; такой уж характер. А сложностей Наоки-сан никогда не боялся. — Да. Похоже, тебе нравятся святилища? Наше не слишком большое, должен признаться, но очень уютное. Прежний настоятель замечательно следил за ним. Ты бывал когда-нибудь внутри святилища? — получив отрицательное движение головой, Наоки-сан снова улыбнулся, — Ничего страшного, вскоре побываешь. Надеюсь, тебе понравится у нас дома. Мальчик осторожно кивнул, стискивая пальцы на светло-синей выцветшей ткани портфеля. И, хотя Наоки-сан так и не увидел его улыбки, у него в душе зародилось предчувствие хороших дней, проведенных вместе с этим ребенком. Теперь в их хорошем, но слишком просторном для двоих и оттого каком-то опустелом доме станет оживленнее. Как может быть иначе, если речь идет о маленьком человечке, попавшем в новую семью? И Танума-сан не собирался отказываться от своего слова. Он убедится, чтобы перемены в жизни малыша были к лучшему.

***

— Внимание! Поезд прибывает на станцию ***. Пожалуйста, не забывайте свои вещи и не оставляйте детей без присмотра. — Такаши-кун. Малыш, просыпайся, — Наоки-сан, спустив их вещи на пол, осторожно коснулся плеча мальчика, стараясь не напугать заснувшего ребенка. К счастью, мальчик не отшатнулся в сторону от прикосновения, как в прошлый раз; он только сонно приоткрыл глаза и в полудрёме подобрал с пола свой рюкзак, закидывая его на спину. Еще мало что понимая вокруг себя, он пошел в выходу из вагона, и Наоки-сан едва слышно посмеялся, забирая свою поклажу. «Спросонья он просто очарователен, — с добродушной улыбкой подумал мужчина, — Но ему об этом однозначно говорить не стоит. Мальчишки такие гордые; в последний раз, когда тётушка Аоко назвала Канамэ милым, он перестал приходить к ней в гости на целый месяц». Через минуту они стояли на перроне. Наоки-сан ждал мальчика, в вагоне не успевшего застегнуть кофту, и наслаждался возвращением в уже полюбившуюся Яцухару. Ребёнок неожиданно судорожно вздохнул, и Наоки-сан тут же обеспокоенно развернулся к нему. С первого взгляда казалось, что всё в порядке, но Такаши снова прятал глаза. Его руки так крепко вцепились в лямки портфеля, что пальчики совершенно побелели. — Что-то случилось, Такаши-кун? — он присел рядом с мальчиком, заглядывая тому в глаза. — Н-нет, — пробормотал мальчик, — Я… просто… забыл сменку в поезде… Голос ребенка дрогнул, и Наоки-сан с удивлением осознал, что тоже не вспомнил про мешок со сменкой, с которого все и началось. Спуская вещи с полки, он поставил его рядом с рюкзаком мальчика, но... По жизни довольно рассеянный, Наоки-сан легко мог понять своего подопечного. Когда они собирались для переезда, Канамэ сам составил опись вещей, ворча себе под нос, что у его отца в голове ветер молится. Усмехнувшись своим мыслям, мужчина едва сумел удержаться от нового прикосновения к волосам ребенка и мягко сказал: — Думаю, это и к лучшему, Такаши-кун. Не бойся. Можно сказать, что мы все начинаем новую жизнь, а в неё не стоит переносить лишний багаж из старой. Одежду так точно стоит обновить, так что не расстраивайся, хорошо? А сейчас пойдем домой. Такаши-кун наконец оторвал взгляд от серых плит перрона, робко взглянув на своего будущего опекуна. И смутился, отчего его лицо и уши снова заалели. Помедлив, ребенок крепче сжал руками лямки портфеля и неуверенно кивнул. К заботе Наоки-сана ему еще только предстоит привыкнуть.