Их выбор не обсуждается

      Держа в ладонях горячие бока пиалы со свежеразлитым чаем и не торопясь подносить ко рту, находясь в тесной, но достаточно светлой квартире, Какаши вдумчиво рассматривал Рин и её крайне старательные движения: вот она мягко приминает песок в плошке, и между глаз у неё гнездится складка; а теперь девушка приподнимает лиственно-белоснежные ветки вишни, высовывая кончик языка. И каждое прикосновение такое дрожаще-сосредоточенное, словно цветочки сорвутся, ветки надломятся и вся конструкция вот-вот рассыпется в прах.       – О, Какаши... я... наверно, тебя это немного раздражает... – краснея, предположила мастерица, прервавшись. Хатаке вопрошающе изогнул бровь. – То есть... это совсем невежливо: ты мой гость, а я даже оторваться не думаю...       Под кожей у неё точно вскипел румянец, и Рин смущённо опустила руки, неловко колеблясь.       – Мне и при таком раскладе всё кажется достаточно содержательным, – невозмутимо сказал Какаши, отхлебнув из пиалы. Девушка вопросительно взглянула на него и едва приоткрыла губы, ожидая, когда Хатаке поставит пиалу. – Почему гибискус с вишней?       Рин, склонив лицо к икебане и неотрывно следя за извивами вишневых ветвей и медово-позолочеными слоями гибискуса, из чьего средоточья выглядывало багряное вкрапление, сказала, помолчав:       – В клинике есть одна добрая женщина... раньше она расписывала кимоно, но потом... у неё случился инсульт. Она попала к нам в клинику. Я часто её навещаю, кормлю... У неё судороги и она не контролирует свои движения. Несколько дней назад она подарила мне кимоно... – в уголках глаз Рин навёртывались слёзы, и девушка отворачивала лицо. – чёрное, шёлковое, с такими дивными журавлями... И я подумала, что ей было бы приятно, если... м-м... когда я выбирала гибискус, я думала о доброте той женщины. А вишня...       – Рин... – тихо, но отчётливо позвал её Какаши. – Гибискус цветёт лишь день. Вишня кричит: «Никто не вечен». Она умрёт?       Рин облокотилась на стену около подоконника, уткнувшись в неё лбом.       – Понимаешь... я сделала всё, что могла. Ей недолго ещё... ну... – Рин смолкла.       Хатаке бесшумно приблизился и, оказавшись напротив икебаны, — огромного цветка гибискуса, венчавшего свой тонкий стебель, и тянувшихся в низенькой плошке ветвей, окаймлённых листьями и жемчужными лепестками вдоль и поперёк, — перевёл взгляд на Рин и коснулся хрупкого вишнёвого побега.       – Красивая икебана. Но радости той женщине она не доставит. Потерпи до завтра и я свожу тебя нарвать цветов на маковом поле.       Рин взметнула на него глаза, полные удивления, когда внимание Хатаке было поглощено незавершённой икебаной.       – Какаши... – выдохнула она, и её губы тронула нежная улыбка.

***

      Сигаретный шлейф липко заполнял лёгкие, и хотя в висках настойчиво пульсировало, Какаши резко распахнул и тотчас внимательно сощурил глаза, - зарубцованная дорожка шрама слегка покалывала, - и умерил дыхание до крошечных вдохов-выдохов. Это был знакомый запах сигар. Тюремный надсмотрщик выворачивал наизнанку соседнюю камеру во время отбоя за донесение о хранении контрабанды.       – Всего один косячок, Кабуто-сан! – ломался узник, сознаваясь в хранении травы.       – За подобное, Узумаки, исполосовать бы тебе спину, – без злорадства или издевательского подтекста, вполне сдержанно ответил надзиратель.       Не отрываясь от своей трубки, снова и снова наполняя легкие никотином, Кабуто, проследив за действиями охраны, заканчивающей обыск, и удостоверившись в чистоте камеры и ненужности допроса, приказал им покинуть помещение. Предупредив блондина о последствиях испепеляющим взглядом, надзиратель удалился, поскрипывая новенькими кожаными сапогами, отчеканивая каждый шаг.       – Наруто - придурок, ты снова за свое?! – всплеснув руками, рявкнул на него Киба, недовольно разглядывая бедлам в камере. - Просил же не таскать сюда траву. В следующий раз уже начальник будет нас драть и поискуснее твоей девки.       Приподнявшись, Какаши неторопливо размял затёкшее тело и зыркнул на оперевшегося о стену Наруто; тот кисло усмехнулся ему и неопределённо хмыкнул.       – И после таких дебилов шмон во всех камерах. Лезут за халявным сакэ и анашой, - не унимался Инузука.       Кое-где кости приятно похрустывали, и Какаши, свесив ноги с койки, иронически хмыкнул: начиналась его вторая неделя в этой антисоциальной трясине.