Их выбор не обсуждается

      – У Вас шишка на скуле... Слабые сосуды?       И Рин, по-детски хихикнув, тронула прохладными пальцами его кожу, тёмно-фиолетовую от ушиба. Это непринуждённое прикосновение смутило Какаши до мурашек, но он промолчал. Молодая особа, пересекнувшись с долгим, изучающим её внимательным мужским взглядом, опустила робко голову, убрала пальцы и скромно сцепила руки.       – Вам понадобится примочка из настойки календулы, - пролепетала девушка.       – Познакомься с Рин, – счастливо воскликнул Обито. – Рин, это – Хатаке Какаши с дзюцу-пристрастиями, толстенная скорлупка, но, правда, с золотым ядром. Так что не обижайся на него, ладно?       – Надо же! Вы... – удивлённо вскинула взор, тотчас покраснев: – то есть, ты... увлекаешься боевыми искусствами?       – Я - самоучка, – неопределённо качнул Какаши головой. – Метаю ножи и раскручиваю чакру перед сном, – он отметил, как взбудораженно запылало лицо новой знакомой.       – Занятно, – выдохнула Рин. – Меня всегда привлекали единоборства... но папа запрещал. Говорил, что это не девичье занятие, что все это глупости. Поэтому, я поступила в мед и думать забыла про все эти... глупости.       Рин, цитируя отца, недовольно закатывала глаза и строила гримасы, на что влюбленный Обито широко скалился, поддакивая каждому ее слову, а Какаши, молча наблюдая за плавными движеньями девичьих рук, перебирающих стеклянные бутылочки с настойками, не мог отметить чрезмерную открытость.       – Слушай, Какаши, айда покажешь Рин свои эти крутые штуки, – предложил Учиха: Хатаке скучающе хмыкнул и пожал плечами...       Если не отсчитывать секунды, не узнаешь сколько прошло минут; забудешь отсчитать новый час — потеряешь чувство времени, хотя ничто не притупляло его столь методично, как сиживание на корточках в кандалах посреди безоконной комнаты. Карцер Косуги. Двадцать дней за неконтролируемое желание врезать адвокату Сарутоби.       Думать. Вспоминать. И анализировать. Всё, что позволено делать и усложнялось с неминуемым затеканием ног. Безумно сосало под ложечкой от жажды запрокинуть голову и, похрустывая, расправить лопатки... и смеялись, звеня, цепи над его беспомощностью.       - Я все правильно делаю? - не сдерживая улыбки, девушка заняла оборонительную стойку, как ранее продемонстрировал Какаши, угрожающе сжимая перед собой кулаки и расставляя ноги на ширине плеч одну за другой немного согнутых в коленях. - Обито бы рассмеялся надо мной.       - Его здесь нет, так что... - выдержав нужную дистанцию, Хатаке продемонстрировал ученице свою открытую ладонь на уровне ее головы, - сосредоточься, не думай о нем. Бей!       Громкий и немного властный голос друга застопорил девушку, но вновь встретившись с его зацепистым взглядом, собралась и сделала первый выпад правой рукой, достигнув цели. Они тренировались вместе больше двух месяцев в небольшом арендованном зале цокольного этажа госпиталя, где девушка проходила практику, и за это время молодые люди сильно сдружились. Но вот только Какаши, в силу обстоятельств, не мог желать большего, хотя остро в этом нуждался.       Ни просвета в комнате. Ни шагов — за ней. Он был всесторонне закован, точно особо опасный преступник. Нигде не было укрытия от голосов и образов: закроешь глаза – и они расползаются по обратной стороне век, откроешь – тени вырастают в девичий силуэт. И он считал. Раз-два... Семь-восемь... Девятнадцать-двадцать...       Двадцать дней. Срок в карцере. Двадцать лет. Его возраст, когда... Недосказанная мысль повисла в мозгу.       Сакумо Хатаке поощрял увлечения сына, несмотря на то, что этот сын не считал свои занятия чем-либо стоящим. Какаши успел попасть в цель до сумерек: он наметил то самое «яблочко» на достаточно дальнем дереве и, ухватив нож за лезвие, нацелился. Он мог бы попасть в кору, но метнул нож в более полезную цель — в выглянувшую белку, замертво сползшую с ветки. Отец будет в восторге. Пустое, конечно, но как же приятно...       – Отец, сегодня я ходил в дубовую рощу... – ступив на порог и разуваясь, крикнул Какаши через весь дом.       Он пронёсся к двери отцовской комнаты, зная заранее, что в эти часы Сакумо-сана не может быть ни в каком другом месте. Рука крепко держала узелок с беличьим трупиком. Какаши сдвинул дверь в сторону, позаботясь натянуть на себя взрослую сдержанность.       Над комнатой взвилась зловещая тишина. Сакумо Хатаке повис в петле, под ногами его покоилась перевёрнутая табуретка.       – Отец! – взревел Какаши, выпустив из рук узелок.       Юноша, подлетев, упал на колени и дрожаще-ласковыми пальцами приобнял отцовские икры и ступни, и впился глазами в изборождённое годами лицо, родное, виденное раз тысячи и поэтому внушающее оттенок неверия в случившееся.       – Отец... – он жадно огляделся вокруг. – Что же... чем же...       Догадка моментально щёлкнула. Вынутый из жилетки нож рассёк верёвку; Какаши протянул руки за отцом, однако груз тела сбил юношу с ног. Оклемавшись, молодой Хатаке перерезал петлю, под которой отразилась борозда — след от удушья. Неужели уже сломаны шейные позвонки? И пошло кровоизлияние?       "Это могло случиться за секунды до моего прихода. Он должен быть жив", — пылко уверил себя Какаши.       Хатаке вцепился в его пульс, и вены ответили ему мертвенным молчанием.       – Господи... Отец... Отец! – Какаши упрямо встряхнул тело за ворот. Ничего. Бесполезно. Бессмысленно. Хатаке прильнул на не вздымающуюся грудь и заревел навзрыд. – Нет... Нет... – его спина вздрагивала.       – Нет... – разразился вскрик и дикий до животности лязг мириад ржавых цепей, взрезавший наваждение.       Какаши уронил голову на грудь.       – Отец...