To groan

      В первый раз это случилось ровно в тот момент, когда жизнь его мамы и папы оборвалась. Нет, не в ту саму секунду, а чуть позже, когда Альфред вышел из тонированной машины, поднял желтую оградительную ленту, чтобы можно было пройти почти не пригибаясь, и ступил на место преступления. Сердце Брюса тогда забилось в разы быстрее, а ведь он только начал успокаиваться, — ничто больше не имело значения: ни холод, ни сырость, ни Джеймс Гордон, шепчущий в правое ухо ободряющие слова вперемешку с обещаниями, ни его товарищ, ругающийся с каким-то полицейским. Был только Альфред — частичка его прошлой спокойной жизни — якорь, способный вернуть спокойствие и чувство защищенности. И Брюс бросился к нему на шею, выдохнул с облегчением, когда почувствовал ладони, с силой проводящие по спине, и заплакал, слабенько так, почти неслышно, но оттого не менее горько.       Альфред не сказал ни единого слова поддержки мальчику. Он выслушал детектива, попрощался с ним и выпустил Брюса из своих крепких объятий, чтобы обхватить рукой за плечи и увести с места преступления, отдавая указания: «Спину расправить, подбородок поднять, не дай никому увидеть свои слезы». Это было определенно не то, что нужно ребенку в такой момент, но Альфред по-другому не умел, и Брюс иного не ждал.       Уже в машине, после того, как выдал водителю приказ ехать обратно, Альфред откинулся на боковую дверь салона, позволив Брюсу почти улечься на себя. Мальчик рыдал, а старый солдат лишь прижимал его голову к своей груди и ворошил слипшиеся от влаги кудряшки. В эту ночь они оба многое потеряли. Семью. Да, для Альфреда Пенниуорта Уэйны тоже были семьей, не родной, нет, но в некотором роде любимой. Он был хранителем их уюта долгие- долгие годы, молча наблюдая, как меняются со страстных на тихие и спокойные отношения Марты и Томаса, как у них появляется крошка сын, такой пухленький и лупоглазый, как он растет, и как вместе с ним растет покой в доме Уэйнов.       Брюс не запомнил остаток той ночи, потом, уже будучи взрослым, он пытался припомнить хоть минуту с того момента, как Альфред закрыл за ними двумя дверь дорогой машины, но все было тщетно. В памяти не всплывало ни мгновенья, только сладко щемило сердце в груди - странно и как-то совсем неправильно для того, кто только что видел смерть родителей своими собственными глазами и ощущал их кровь на коже и одежде.