To groan

      Со временем сердце Брюса успокоилось. Прошла неделя, другая, за ней- третья, и мальчик постепенно начал приходить в себя. Он больше не плакал по ночам, закрывшись в ванной комнате, и не перебирал платья матери, вспоминая, на какие встречи и праздники она их надевала. Брюс вновь стал похож на обычного среднестатистического подростка, с одним исключением, — он начал испытывать себя, проверять свои возможности. Для него стало нормальным стоять по утрам и вечерам по полчаса под ледяным душем и наблюдать с крыши, с самого близкого к обрыву расстояния, за садовниками, что как ни в чем не бывало подрезали мамины любимые тюльпаны, которые она больше никогда не увидит.       Так продолжалось еще несколько дней, пока однажды Альфред не застал его держащим ладонь над горящей свечой. Мужчина оттолкнул мальчика к стене, задул свечу и поднял на того взгляд. Брюс Уэйн стоял перед дворецким, пряча руку за спиной, и выглядел так воинственно, что в пору было бояться, но только не Альфреду Пенниуорту. — Что у тебя там? Покажи мне. — В его голосе слышался явственный акцент, за все время, проведенное в поместье, Альфред так и не научился говорить в американском «стиле», предпочитая ему классический британский. — Ничего. — Мальчик упорно продолжал гнуть свою линию. Видимо, решил взять дворецкого упертостью. — Ну же. Я хочу увидеть это.       И Брюс подчинился. Рука будто бы сама протянулась вперед на родной голос, кулак разжался, обнажая нежную тыльную сторону чуть пухлой ладошки с огромным бардовым пятном посередине, уже начинающим покрываться маленькими мутными волдырями. — Глупый мальчишка. — Альфред дернул его к себе, заставив запрокинуть голову и взглянуть в глаза. — Что же ты творишь, черт возьми?! Где твоя рассудительность? — Брюс дрожал. Альфред пугал его. В глазах дворецкого плясали искры, он источал гнев каждой клеточкой своего уже немолодого тела. — Альфред, я не хотел, — только и смог прошептать Брюс прежде, чем сомкнуть веки, скрывая от мужчины набегающие слезы. Вся боль, что копилась где-то глубоко в нем созрела и теперь рвалась наружу, словно гной из необработанной вовремя раны.       Альфред вновь прижал его к себе, тихо шепча: «Конечно хотел, конечно хотел». На этот раз его объятья не были такими удушающими, как в ту ночь. Брюс протянул к Альфреду руки в ответ, обхватил ладонями плечи и взвыл, как раненый пес. Никогда еще он не издавал таких душераздирающих звуков. Рубашку Альфреда окрасили мутно- коричневые пятнышки — несколько волдырей лопнуло от резкого соприкосновения с хлопком. — Мастер Брюс. — Мужчина почти что оторвал мальчишку от себя. — Что случилось? — Больно, — только и смог просипеть тот. — Присядьте. — Альфред подтолкнул мальчика к длинному кожаному дивану. — Я скоро вернусь. Подождите меня здесь. — И мужчина исчез, будто его и не было в комнате еще секунду назад.       Пока Альфред отлучался, Брюс успел вытереть все-таки скатившиеся по его щекам слезы и даже удобно устроиться на диване, положив руку так, чтобы та почти не чувствовалась, если такое, конечно, возможно сказать по отношению к пульсирующему очагу боли. Альфред вернулся очень скоро, держа в руках маленькую коробочку — его личную аптечку — у Уэйнов была совсем другая — огромная с кучей разных дополнительных отсеков и пластмассовой ручкой. Дворецкий же поставил перед Брюсом нечто, походящее на коробку из-под сандалей, обтянутую грязно-зеленой тканью. Альфред опустился перед мальчиком на колени, Брюс не видел его в такой позе с пяти лет, когда он сам научился завязывать шнурки на уличных ботинках и больше не нуждался в помощи Альфреда. — Дайте мне вашу руку, мастер Брюс.       Мальчик покорно вложил свою ладонь к ладонь Альфреда. Тот принялся с озабоченным видом осматривать ее, а Брюс рассматривал самого Альфреда. И как он раньше не замечал, насколько много у мужчины седых волос. Его виски почти полностью посеребрились, в уголках глаз, как и на лбу, собрались глубокие морщины. Неужели Альфред был настолько стар? — Не может быть, — вырвалось у мальчика. — Что такое? — Ничего. Просто задумался. — Брюс отчего-то покраснел, а Альфред все продолжал колдовать над его раненой ладонью. Боль от его вмешательства почти не ощущалась. — Ты так аккуратно это делаешь. Где ты научился этому? — Я был полевым врачом в течении восьми лет. Жизнь сама научила. — Почему ты никогда об этом не рассказывал? — Вы не спрашивали, мастер Брюс. — А папа знал? — Альфред на секунду оторвался от своего важного занятия. Он взглянул на мальчика напротив себя и еле-заметно улыбнулся. — Конечно знал. У него было на меня досье страниц на пятнадцать. — А где оно сейчас? — Черт его знает. Может уже давно выброшено, а может затерялось среди бумаг твоего отца. У него была привычка складывать ненужные старые бумаги по углам. — Это точно, — засмеялся Брюс. В какую-то секунду он не специально отдернул себя — в голове промелькнула мысль, что это первый раз со смерти родителей, когда дом услышал чей-либо смех. — Все. — Альфред разогнулся, отпуская руку мальчика. — Вечером нужно будет сменить повязку. постарайтесь ничего не делать больной рукой.       У Брюса побежали мурашки по спине — Альфред говорил ему эти слова с такой нежностью, которой раньше мальчик от него не слышал, и гладил большой узловатой ладонью с короткими пальцами по худому колену, обтянутому тканью домашних брюк. Это было как в детстве, только теперь Брюсу совсем не хотелось скидывать руку Альфреда. Наоборот, ему хотелось вжаться в нее всем своим существом, так его тянуло к чужой заботе и ласке. — Спасибо, Альфред. — Хорошо, — прошептал он в ответ.