Семья

      У Лилии Барановской есть золотое правило: никогда не привязываться к ученикам и не заводить любимчиков.       Однажды она обожглась. Однажды, проникнувшись к чужому ребёнку, женщина слишком поздно поняла, что его придётся отпустить. Однажды он ушёл, забыв про доброту и время, что она потратила на его тренировки. Это «однажды» случалось не раз.       Когда перед ней предстаёт Юрий Плисецкий, она не чувствует ровным счётом ничего. Лилия знает только две самые главные вещи: то, что Яков не подсунет ей плохой материал без огромных перспектив, и что перед ней — не ребёнок, а глина, из которой она должна будет слепить вазу.       Яков действительно не обременяет её чем попало — глина оказывается более, чем просто податливой и послушной. На своём гончарном круге Лилия привычными, отточенными движениями придаёт Юре нужную пластику, грацию. Ей нравится наблюдать, как он меняется на глазах, приобретает те формы и изгибы, к которым она стремится.       И в один момент с неудовольствием отмечает, что у них, у Лилии и Юрия, зелёные глаза, только оттенков немного разных. С раздражением ловит себя на мысли, что взгляд в молодости у неё был таким же — твёрдым, уверенным. С тугой болью в сердце смотрит на его хрупкое, изящное тело, и думает, что её ребёнок, возможно, был бы чем-то похож на Плисецкого.       Лилия Барановская не любит брать учеников, и Якову пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить бывшую жену позаниматься с Юрием. Лилия Барановская слишком сильно привязывается к чужим детям и прекрасно знает, какую боль и пустоту оставляет после себя разлука с ними. Лилия Барановская особенно тёмными ночами жалеет, что в одно время не бросила сцену, не решилась устроить своё личное, семейное счастье.       И через пару месяцев она вновь наступает на свои излюбленные грабли, незаметно для себя проникается к мальчику, и он, чувствуя это, невольно становится мягче, добрее. Барановская хвалит его и видит, как загораются его глаза, — что так похожи на её собственные, — а губы расплываются в лёгкой улыбке, которую он всячески пытается скрыть. К своему счастью и ужасу она видит, что Юра тянется к ней, что он для неё уже не глина, не будущая ваза, а мальчик со своими страхами и надеждами. И вот она убирает волосы с его лица, поправляет задравшуюся кофту, вот они разговаривают в перерыве, переглядываются, когда Яков как бы невзначай отпускает странную шутку, улыбаются друг другу, все вместе смеются, когда Плисецкий на эмоциях выдаёт какую-нибудь забавную фразу.       Иногда он подходит к ней с просьбой помочь застегнуть заевшую молнию на кофте, заплести хвост или распутать резинку в лохматых волосах. На щеках его в эти моменты загораются пятна смущения, и Лилия видит в его быстром взгляде надежду, по всему его виду понимает, что ему стыдно, неловко за свои просьбы. Понимает, что мальчику не хватает заботы от взрослых. Заботы от взрослой женщины.       Которую она может и хочет ему предоставить.       — Юрий Плисецкий! — поставленным голосом серьёзно произносит Лилия одним вечером после тренировки, и слова коротким эхом отбиваются от стен пустого помещения. Мальчик, стоя у выхода, поворачивается в её сторону, и с непониманием, смешанным с покорностью и интересом, смотрит на женщину.       — Постой, — говорит она и подходит к юному протеже.       С ничего не выражающим лицом она снимает с него шарф, который Юра просто накинул на себя, и бережно заматывает его вокруг шеи мальчишки, следя за тем, чтобы холодный декабрьский ветер не смог забраться под вязанное изделие.       — Теперь можешь идти, — с лёгкой улыбкой говорит Лилия и отступает от него на шаг.       Юра дарит ей открытую улыбку, благодарит и обещает не опаздывать завтра. И в душе что-то щемит от мысли, что этого ребёнка не долюбили собственные родители.       У Лилии Барановской есть золотое правило: никогда не привязываться к ученикам и не заводить любимчиков.       Правило, которое она в очередной раз самоотверженно нарушает.