Семья

      — Ты уверен? — спрашивает Отабек, смотря на Юру.       Плисецкий на взводе.       — Настолько уверен, что проглочу свой телефон, если ты до сих пор не веришь, — огрызается он, и лёд под лезвиями его коньков угрожающе крошится. — Извини.       Он часто бывает грубым, особенно когда зол или напряжён, и извиняться у него, кажется, вошло в привычку. Отабек первое время остро реагировал на язвительность друга, но позже понял, что тот никогда не пытается нарочно задеть собеседника, просто эмоции бьют через край, и находят выход именно в такой форме. К тому же, последнее время Юра начал осознавать, что порой перегибает палку. Вот и извиняется постоянно — почти в рефлекс это превратилось.       — Слушай, если тебе не хочется или я занимаю твоё время, то скажи сразу, я не обижусь и придумаю что-нибудь другое! — немного подумав, говорит он и выгибает спину.       Отабек незаметно улыбается: Плисецкий не любит тратить время на разговоры. Всякий раз, когда они беседуют, Юра непременно находил себе занятие, словно делать что-то одно — смертный грех. Вот и сейчас — ни на секунду не остановился. А, нет, остановился один раз, чтобы посмотреть другу в глаза. И снова — тренироваться.       Юра сам не свой после совместного выступления Кацуки и Никифорова. Первоначально его индивидуальная программа была просто эпатажной, но теперь ему захотелось большего. Захотелось провокационности. И Отабек искренне удивился, когда Плисецкий обратился за помощью именно к нему. Не то чтобы Алтын себя недооценивал или считал недостаточно оригинальным (тем более, если учитывать их знакомство), но… как будто Юра не сомневался в нём. Это неожиданно и приятно. Ведь Плисецкий мог попросить Милу помочь, он и времени с ней больше провёл, и лучше знает её.       — Нет, я готов, — честно отвечает Отабек.       Просто у нас так мало времени, а ты хочешь так многого.       — Я имел в виду, ты уверен, что этого достаточно для выступления?       — Конечно, нет! — возмущается Плисецкий. — Нужно что-то ещё! Ты мне нужен для этого номера, да, но мы должны произвести фурор, понимаешь? Ты ведь как-то экспериментируешь, когда работаешь за пультом ди-джея, да? Здесь необходимо тоже что-то такое!       Отабека словно холодной водой окатывает.       — Откуда ты знаешь про пульт?       Он точно помнит, что не говорил Юре о своей работе. Где-то в социальных сетях указал, что ли, и забыл? Нет, в его привычку не входило афишировать свои увлечения, а другу планировал рассказать потом. Даже не так. Он хотел показать ему.       — А, ну, — вдруг запинается Юра. — Да это…       Мила. Тебе сказала Мила.       — Да случайно узнал, — говорит он.       Мила Бабичева знает всё. А то, чего не знает, ей или неинтересно, или она ещё не успела выведать. Не фигуристка — бывший агент ЦРУ и ФБР.       — У тебя неполный образ, — бессовестно переводит тему Алтын. — Вот в чём дело. У тебя есть программа, подходящая музыка и вызывающий наряд.       Юра даже останавливается. Впивается взглядом в Отабека.       — Но?.. — произносит он. Моргает ярко-зелёными глазами со светлыми ресницами.       — Тебе нужен макияж.       Светлые брови задумчиво хмурятся, взгляд буравит бортик катка.       — Тогда будет выделяться ещё и лицо, — продолжает Отабек.       Странно, что этого ему не сказала Мила. Или она не посвящена в детали выступления?       — Мне Лилия то же самое сказала, — говорит Юра и продолжает отработку номера ровно с того момента, на котором остановился.       Ах, так, значит, программа — маленький секрет Плисецкого и Барановской? А она не промах.       — Ну, хорошо, — кивает юноша. — Тогда будет мейк. И… Отабек?       — Да?       Что ещё ты задумал?       Впрочем, Алтын заранее согласен на всё. В Плисецком столько энергии, что она через край бьёт. В нём столько энергии, что она превращается в злобу, когда не находит выхода, и Юра, кажется, её специально копил последние несколько лет в себе, как деньги в копилке, чтобы выбросить её завтра, на выступлении.       В нём столько энергии и злости, что Отабек невольно сам заражается ими. Хочется стать таким же неукротимым ураганом, как Плисецкий, хочется всё сметать на своём пути, хочется вызывать у людей трепет.       Кажется, это была одна из причин, по которой ты желал с ним подружиться, Отабек?       Кажется, это была одна из причин, по которой ты так тщательно продумывал план вашего знакомства?       Юра протягивает руку, Алтын чуть сжимает её, быстро запускает пальцы за край кожаной перчатки, и стоит этому произойти, как Плисецкий вырывает свою ладонь из его хватки. Тот же трюк они проделывают и со второй.       — Я думаю, — тяжело дыша, говорит Юра. — Что на выступлении меня может накрыть и я могу что-то сделать не по плану.       — Ты о чём? — Отабек слегка поднимает левую бровь.       — Мы должны произвести фурор, — повторяет Юра. — Этих перчаток мало! Ни ты, ни я пока не можем ничего придумать, но завтра… завтра, когда на меня будут смотреть, мне может сорвать крышу от вдохновения.       Отабек начинает понимать.       — Аппетит приходит во время еды, — хмыкает он. И понимает, что на его голову тоже может упасть вдохновение. — Ясно. Тогда тоже будь начеку. Номер с перчатками мы делаем почти в конце, так что можно попросить, чтобы прожектор до твоего поклона светил и в мою сторону.       Юра кивает и совершает финальные движения.       И Отабеку кажется, что их нужно сделать менее классическими.

***

      Полвечера они думают, что можно добавить в выступление.       И ни разу не ссорятся, потому что молчат. Ни у кого нет мыслей.       — Да пошло оно всё, блять, — хлопнув рукой по столу, говорит Юра и поднимается на ноги. — Спасибо, что согласился помочь. Давай завтра что-нибудь намутим, прям там, на льду. Делай, Бек, что хочешь, я тебе доверяю. Импровизацию, устроим, еби её козёл.

***

      «Еби её козёл», — думает Отабек под светом прожектора, когда Юра протягивает ему вторую руку и чуть пальцем не задевает глаз. Не то чтобы он понимает, что нужно делать и на что рассчитывает Плисецкий, но что-то внутри него кричит: зубами. Сними её зубами.       Ты же так хотел эпатажа, Юра.       Ты же так заражаешь своей энергией.       Отабек слушает внутренний голос и прикусывает палец Плисецкого почти у его основания.       Мысль о том, что это выглядит как-то не так, как-то неправильно, посетит обоих чуть позже, после выступления, ближе к ночи. А сейчас…       Сейчас Отабек чувствует, как по телу проходит разряд, как уши закладывает от битов в динамике и от восторженных криков с трибун, и жалеет, что они так наспех добавляли в программу детали с участием Алтына. Впрочем, в том, что он просто стоит на одном месте и лишь в самом конце контактирует с Плисецким, есть некоторая изюминка. Ведь главное — это не переборщить.       Они же не Кацуки и Никифоров, в конце концов.       Кстати, макияж чудовищно подходит этому образу. И чёрный Юре к лицу. Даже этот громоздкий крест и пиджак, похожий на пиджак Виктора…       Ах, так это вызов. Уничтожить своего бога и занять его место — вот твоя цель.       Из ангела, поющем об Агапе, ты превратился в чёрта, сеющего безумие.       Маленький Люцифер.       Ты везде попал в цель.       Отабека словно молнией поражает.       Свет направлен на него и на Юру, он глубоко вздыхает и мысленно заклинает друга обернуться в его сторону. Поднимает руку и загибает пальцы так, что рука приобретает очертания пистолета.       «Да пошло оно всё, блять. Импровизация».       Пальцы беззвучно стреляют как раз в тот момент, когда Плисецкий заканчивает прыжок и смотрит на Отабека. Глаза первого распахиваются широко, почти испуганно, но Алтын видит в них вызов, а не страх.       Юра падает на колени — господи, как же это больно — и затем, уже более аккуратно и изящно, распластывается на льду.       «Как упал ты с неба, денница, сын зари! Разбился о землю, попиравший народы»*       Последние ноты песни. Последний вдох Отабека перед оглушительными овациями.

***

      Чуть позже, после выступления, ближе к ночи, они узнают, что просмотры на видео с Плисецким и Алтыном побили просмотры совместного выхода на лёд Кацуки и Никифорова.