Запрещённый маневр

Для ранней весны погода была прекрасной. Холодное солнце лениво лежало на верхушках вечно зелёных елей, рассыпанных по далеким склонам с редкими, едва заметными костяками ещё не олиствившихся деревьев. Воздух был прохладен: в нем все ещё хранились отголоски зимней стужи, потрескивающей на промерзлой земле и коре деревьев, а чистое небо обещало солнечный и яркий день. Словом, все располагало к весьма приятной прогулке, будь она пешая или верхом на застоявшемся в стойле скакуне. Криденс любил начало весны, когда природа только-только отходила от холодов, а воздух был ещё прозрачен и лёгок. Прогуливаясь по небольшому саду, огибавшему дом, где он жил с семьёй, с южной стороны и простиравшемуся вдоль подъездной аллеи, он с наслаждением вдыхал запахи утра, чуть щурясь от солнечных лучей. Под ногами похрустывала ещё прошлогодняя листва и гравий дорожки, а редкие порывы лёгкого ветерка щекотали прохладой шею, забираясь за воротник фрака. Криденс чуть поёжился, когда очередной поток холодного воздуха облизал кожу, посылая по телу дрожь, и встряхнул головой, откидывая непослушные кудри назад. Его мать всегда любила повторять, что ему достались её волосы, которые раньше славились своей красотой на все графство Хартфордшир, как и их носительница. На это сам Криденс всегда предпочитал промолчать, думая, что отвечать на такой «комплимент» настоящему мужчине было бы неуместно. Вдалеке послышался ритмичный стук лошадиных копыт и жалобное поскрипывание почтового экипажа, когда тот попадал на особенно большие булыжники. Криденс вздохнул. «Вот и вернулись», — подумал он, подходя к парадному входу и вглядываясь в поворот, из-за которого вот-вот должна была появиться карета. Ждать пришлось недолго, и уже спустя минут пять на аллею выехал экипаж, запряженный двумя усталыми лошадьми. Из их ноздрей вырывались клубы пара, а тяжелое дыхание пеной оседало на шкуре.  — Просто поразительно, какие цены-то! На прошлой неделе леди Паркинсон за обедом сказала мне, что атласный шёлк стоит всего тридцать пенсов за локоть, а теперь какое-то безобразие! Эту сплетницу никогда нельзя слушать, а особенно верить ее словам, — послышался ворчливый голос матушки, который перебивал даже стук копыт: таким громким он был. Криденс на мгновение прикрыл глаза, прогоняя неприятное чувство стыда, скользнувшее по щекам. Миссис Бэрбоун никогда не умела говорить спокойно, она была громкой, сентиментальной и слишком эмоциональной женщиной, которая никогда не стеснялась говорить то, что думала. На самом деле, это хорошая черта — быть честным — но также иногда это признак невежественности и даже вульгарности. Ее неумение льстить, скрывать свои эмоции и мысли в обществе расценивались как дикарство и «деревенщина», отчего порой Криденс жалел, что не мог с этим ничего поделать. Она была неисправима. Экипаж остановился напротив парадного входа, где терпеливо стоял Криденс, крутя в пальцах веточку яблони, которую зачем-то сорвал во время прогулки по саду.  — Криденс, мой мальчик, — весело пропела миссис Бэрбоун, выходя из кареты и тут же протягивая к нему руки; он нежно поцеловал их, чуть улыбаясь. — Ты даже не представляешь, как прекрасен Лондон в эту пору, но цены… цены просто безобразны. Напомни мне, когда в следующий раз к нам на кофе забежит леди Паркинсон, чтобы я отблагодарила за её вздор лишним кубиком сахара. Бедняжка следит за своей фигурой, а стоило бы за словами и возмутительной ложью.  — Перестаньте, маменька. Бедная женщина не заслуживает такого наказания, — прощебетала только что вышедшая из кареты Куинни и, заприметив Криденса, широко улыбнулась. — Криденс, дорогой братец, как поживаешь? Не соскучился по нам за два дня? Она засмеялась и обняла его, поцеловав в щеку. Секундой спустя к ней присоединилась и её сестра Тина, воодушевленно рассказывающая о красотах весеннего пейзажа и тонких кружевах на шляпке из магазина напротив той пекарни, в которой ещё работает такой милый пекарь, полюбившийся Куинни.  — Замолчи, Тина. Вовсе он мне и не нравится, — покраснев, сердито возразила Куинни, наконец отпустив брата и давая тому свободно вдохнуть. — Ты бы лучше рассказала Криденсу, как побоялась зайти в лавку антикварных вещей только потому, что боялась говорить с симпатичным продавцом. Криденс улыбнулся. Он любил своих младших сестёр и их забавные разговоры и взаимные беззлобные подхлесты. В отличие от их матушки и Криденс, и его сестры, несмотря на неаристократическое происхождение, умели достойно вести себя в высоком обществе, так, что не зная их биографии и родословную, и не скажешь, что они — дети купца и дочери обедневшего банкира, которые еле сводят концы с концами и держат в доме всего троих слуг — лакея, гувернантку и кухарку. Сама миссис Бэрбоун часто любила сетовать на свою жизнь, на неблагодарных соседей, которые, имея собственный экипаж, никогда не предлагают после посиделок подвезти её домой. Жаловалась так же и на больное сердце, которое на самом деле было абсолютно здоровым, и на свои слабые нервы. Потому что ей обязательно надо было раздувать из всего трагедию, ища в любой плохой новости конец света, охать и ахать, слушая очередные сплетни миссис Паркинсон, и то и дело вздыхать со словами: «Неужели это правда, дорогая? Куда ж мир катится, а?». Её невежество удручало не только Криденса, но и его сестёр, Тину и Куинни, которые, как и он, краснели и бледнели во время аристократских приемов и ужинов, на которых их только потому приглашали, что их отец умел заводить полезные знакомства и поддерживать любые разговоры. Мистер Бэрбоун был полной противоположностью своей супруги — спокойный, рассудительный, учтивый. Он умел подбирать верные слова, умел производить приятное впечатление, и, в отличии от миссис Бэрбоун, знал, где и когда стоит помолчать. Он никогда не прибеднялся и не стеснялся своих небольших доходов, но в особенно щепетильных моментах он умело скрывал, к примеру, свою политическую позицию или вкусы в искусстве, как это не любила делать миссис Бэрбоун, у которой то, что крутилось в голове, было и на языке. Однажды она выразила свою мысль о вульгарности Томаса Мостина, назвав его работы полнейшей безвкусицей в доме, который был буквально увешан ими, так как хозяева были его большими ценителями и почитателями. Такая прямолинейность и не проницательность была непростительной и очень грубой.  — Криденс, дорогой, сбегай к кухарке и скажи ей сварить кофе и подать в столовую через двадцать минут. К нам обещала заскочить миссис Бенсон. Она утверждала, что у неё есть потрясающая новость, которая, как она сказала, не терпит отлагательств. Громкий голос матери резко вывел все ещё стоявшего на крыльце Криденса из раздумий, заставив его вздрогнуть и обернуться. Миссис Бэрбоун была уже в домашнем платье, с накинутым на плечи кружевным платком, абсолютно не спасающим от утренней прохлады. Она выглядывала из окна своей спальни, с любопытством смотря на застывшего на улице Криденса. Кивнув головой и дёрнув кончики губ в улыбке, он направился в кухню, чувствуя, как утренняя бодрость медленно покидает его тело, оставляя лишь усталость. За два дня, проведённые в полном одиночестве, он успел привязаться к тишине и спокойствию, проводя все время в приятных прогулках по саду с компанией зажатой подмышкой книгой, взятой из отцовской библиотеки; он успел отвыкнуть и от громкой матушки и её соседских приемов.

***

Миссис Бенсон относилась к тому типу простодушных женщин, которых беспокоил лишь вопрос наследства для детей и то, что рюшевые вставки на рукавах вышли из моды и их заменили кружева на воротничке. Её абсолютно не занимали ни политика, ни торговые дела, ни даже само искусство, если оно выходило за рамки моды в одежде. О Китсе она слышала лишь вскользь, но зато отлично знала, какое безвкусное бордовое платье надела миссис Эбмонт в оперу. И хотя миссис Бенсон и в глаза не видела ту женщину, это не мешало ей яро настаивать на её дурном вкусе и вульгарном выборе одежды, основываясь лишь на слухах и сплетнях, которые разводили ей подобные дамы. На вид миссис Бенсон была самой обычной, ничем не примечательной женщиной. Чуть кругловатое лицо с низко посаженными бровями и острым взглядом, от которого не ускользала ни одна деталь, с пухлыми, всегда поджатыми губами, которые та любила подчеркивать красной помадой, и слегка вздернутым носом. Сидя в столовой за чашечкой кофе, она воодушевлённо расхваливала свою новую кухарку, которая подменила «ту лентяйку, не справляющуюся со своей работой».  — Вот неблагодарная! Я с ней и так, и сяк, и даже жалование повысила, а она то посуду после обеда забудет помыть, то остывший кофе подаст, то обед пересолит. Таким как она самое место в конюшне, убирать за лошадьми, а не на кухне, — жаловалась миссис Бенсон, довольно потягивая ароматный кофе и закусывая яблочным бисквитом. — А вот моя новая кухарка просто прелесть. На кухне чистота, стол в столовой чист, нет ни крошек, ни жирных пятен-  — Но что за новость ты хотела мне рассказать, дорогая, — бесцеремонно перебила её миссис Бэрбоун, которая уже от нетерпения еле сидела на стуле. Миссис Бенсон тут же встрепенулась, недовольно посмотрела на чашку в своих руках, оскорбленная тем, что её так резко перебили, но, видимо, новость действительно была стоящей, раз спустя мгновение поджатые губы дернулись в улыбке, а в её глазах промелькнул тот азарт, с каким все сплетницы начинают свои самые возмутительные сплетни. — Ты слышала, что Хэтфилд-хаус наконец-то арендовали? Миссис Бэрбоун взволнованно ответила, что ничего об этом не слыхала, тогда миссис Бенсон продолжила:  — Но да, да! Вчера у нас побывала миссис Лонг и все мне рассказала. Сказала, что Хэтфилд-хаус арендовал молодой человек с очень большим состоянием, проживающий на севере Англии. В этот вторник он приезжал посмотреть на это поместье и пришел в такой восторг, что тут же согласился на все условия сдачи и сказал, что до следующей недели уже и переедет.  — А как же его фамилия? — поинтересовалась миссис Бэрбоун, делая глоток кофе. Такая перспектива была очень заманчива. Ей хватило лишь слов «молодой» и «большое состояние», чтобы начать думать, кого из её дочерей он предпочтет.  — Грейвс.  — Надеюсь, он холост?  — Ну конечно, моя дорогая. Будь он женат, его приезд не произвел бы такого фурора среди молодых леди.  — Ах, какая прекрасная возможность для моих девочек! — удовлетворенно всплеснула руками миссис Бэрбоун, довольно поглядывая на свою собеседницу. — Просто восхитительная возможность, не так ли?  — Мэри, моя дорогая соседка, поэтому я и назвала эту новость «не терпящей никаких отлагательств». Ты же знаешь миссис Уолтон. Эта себялюбивая лицемерка уже успела пригласить его к себе на чашечку кофе, чтобы представить своей дочери. Она надеется, что та очарует его, и он немедля возьмет её в жены.  — Я о ней самого низкого мнения, — с нескрываемым отвращением в голосе заявила миссис Бэрбоун. Этот разговор Криденсу был слышен даже через запертую дверь. Он как раз сидел в гостиной и читал очередную книгу, когда пришла миссис Бенсон, разрушив его идиллию своей болтовней. Сначала он пытался не обращать внимания на голоса в соседней комнате и сосредоточиться на тексте, но позже он понял, что это невозможно и оставил свои попытки, отложив в сторону книгу. Когда же речь зашла о соседнем поместье и его новом арендаторе, Криденс с любопытством начал вслушиваться в разговор, стараясь унять мысли о том, что подслушивать нехорошо. Хэтфилд-хаус была одной из старейших и роскошнейших усадьб во всей Англии, с пышно убранными комнатами, элегантными садами и знаменитым «Радужным» портретом королевы Елизаветы I. Словом, не каждому это поместье шло по карману. Даже ходили слухи, что уже как пятнадцать лет оно пустует и столько же, если не больше, простоит без жильцов.  — Право же, дорогая! Как ты смеешь думать, что Куинни не сможет обойти эту дуреху, — долетел возмущенный отклик миссис Бэрбоун. — Мои девочки выйдут замуж только за лучших джентльменов и не будут жить в такой нищете, в которой мы сейчас живем. Криденс подавил в себе желание закатить глаза и лишь с отвращением поморщился. Их дражайшая матушка любила напоминать, и делала она это чисто в поучительных целях, что залог счастья — деньги. Она постоянно говорила, что человек должен быть богат и особенно богат финансово, в противном случае с какой душой бы он ни был — он бесполезен, так как отсутствие денег означало, по её словам, невежество, безнравственность и отсутствие любого понятия о манерах высшего общества. Этим она вызывала откровенный смех у дочерей и недовольную гримасу у Криденса. Такие суждения он считал полнейшим вздором и бессмыслицей, потому что если основываться на её словах, значит каждый, кто не имеет хотя бы две тысячи годового дохода — ничтожество? Это глубоко оскорбляло его и било по самолюбию. Взять хотя бы отца, его доход в хорошие времена достигал тысячу фунтов стерлингов, в плохие — восемьсот, а то и меньше, и, несмотря на это, он был самым настоящим джентльменом, а не «несносным грубияном». Криденса воротило лишь от одной мысли, что людей можно судить по их деньгам. Многим из его окружения эти деньги достались по наследству, и они за всю свою жизнь и пальцем не шевельнули, чтобы заработать их собственным трудом. Вся эта напускная важность и лицемерие — зловонии такой «аристократии» — вызывали глубочайшее чувство отвращения. Их фальшивые, льстивые манеры и бесподобное знание этикета меркли перед их сущностью, смотрящей на всех свысока. Криденс еще ни разу не видел, чтобы деньги не испортили человека, чтобы, имея богатства и роскошные поместья, усыпанные блеском и славой, человек, будь то мужчина или женщина, оставался человеком, а не превращался в гарпию, носящую маску благодетели. Поэтому новость о мужчине, который позволил себе арендовать такое поместье, как Хэтфилд-хаус, вызвала лишь предвзятое чувство неправильности, словно этот человек уже насмехался над ними, скрываясь за отточенной любезностью. Криденс нахмурился, пытаясь воззвать к своему благоразумию, которым очень гордился. Во всяком случае, не стоит делать поспешных выводов. В конце концов, говорят, что люди имеют способность удивлять.

***

Тем же днём за ужином миссис Бэрбоун налегла на только что вернувшегося с работы супруга, утверждая, что тот непременно должен нанести визит мистеру Грейвсу.  — Не вижу зачем, — возразил он. — Почему бы вам не посетить его вместе с девочками и Криденсом? Или пошлите их к нему одних. Ведь вы так авантюрны, что мистер Грейвс всем им может предпочесть вас, — с развлечением в голосе ответил мистер Бэрбоун, нанизывая на вилку оливку и хитро поглядывая на свою покрасневшую то ли от возмущения, то ли от стыда супругу.  — Вы мне льстите. Разумеется, я была очень недурна собой, но теперь уже не помышляю о том, чтобы пленять. Женщине с двумя взрослыми дочерьми и сыном не пристало думать о собственной красоте.  — Женщины в подобном положении редко сохраняют столько красоты, чтобы о ней думать.  — Тем не менее, вы непременно должны сразу же побывать у мистера Грейвса по его приезде.  — Отнюдь не должен, уверяю вас, — ответил тот, всем своим видом показывая, что на этом разговор окончен. Миссис Бэрбоун потом еще долго бурчала о его неблагодарности и халатности по отношению к счастью собственных детей. Целью её жизни было выдать замуж всех своих дочерей, а радостями — визиты и пересуды, и если ей что-то досаждало или мешало исполнять свое предназначение, она впадала в нервическое расстройство и начинала жаловаться, что «в этой семье ни у кого нет сострадания к моим бедным нервам».

***

И все-таки мистер Бэрбоун одним из первых нанес визит мистеру Грейвсу. На самом деле, он с самого начала намеревался побывать у него, но до последней минуты убеждал жену, что делать этого ему совсем не следует, так что та до самого последнего момента пребывала в неведении. Но узнав, что визит все же был нанесен и что их пригласили на бал в честь новоселья, она пришла в полнейший восторг и, едва первые эмоции поулеглись, не преминула указать, что ничего другого и не ожидала.  — Право, я знала, что сумею достучаться до вашей любви к дочерям. Не могу выразить, как я довольна. И какая бесподобная штука: побывать у него утром, а рассказать об этом только сейчас! Мистер Бэрбоун удержался от комментариев и удалился в свой кабинет, не желая слушать дальнейшие излияния своей супруги. Однако, как следует обглодав эту новость вдоль и поперек, она затребовала у мужа хоть какого-то внятного описания внешности мистера Грейвса, но, не получив и словечка, миссис Бэрбоун подключила Тину и Куинни, которым тоже было интересно узнать об этом таинственном молодом человеке. Они втроем атаковали его и так, и эдак — задавали прямые вопросы, строили всяческие догадки, прибегали к хитроумным предположениям, но тот умело избежал всех ловушек, и в конце концов им пришлось довольствоваться сведениями из вторых рук — от их соседки, миссис Уолтон. Мало того, что описания оказались самыми лестными, так еще эта «старая сплетница» рассказала, что у него есть две сестры, отчего миссис Бэрбоун осталась очень довольной, восторженно планируя, как одна из них по уши влюбится в Криденса. И, в довершение всего, мистер Грейвс намерен приехать на следующую ассамблею в сопровождении большого общества. Что могло быть восхитительнее! Любовь к танцам — это уже первый шаг, чтобы влюбиться. И вспыхнули оживленные надежды на покорение сердца хозяина Хэтфилд-хауса.

***

 — Мой дорогой мальчик, — на следующий день за завтраком обратилась миссис Бэрбоун к Криденсу, — только подумай, какой поразительный шанс выпал нашей семье. Им просто грех не воспользоваться! Если бы ты только знал, как я хочу увидеть одну из моих дочерей счастливой хозяйкой Хэтфилд-хауса, и чтобы и другая сделала партию не хуже. Да и ты должен подобрать себе невесту в высшем обществе и очаровать её своими прекрасными манерами.  — Боюсь, что вы льстите мне насчёт моих манер. Они самые что ни на есть обычные, — возразил Криденс, втайне только содрогаясь от мысли, что и ему уготована доля быть чьим-то призом за размеры доходов. Он даже и не допускал мысли, что может влюбиться в кого-то из высшего общества — общества фальши и натянутых улыбок. Криденс считал, что женитьба по расчету никогда еще никому не приносила счастья, а именно счастья он и хотел. Также он знал, что ни матушка, ни отец не заставят его сделать нечто подобное. В этом вопросе они, слава богу, были солидарны с ним, но это касалось только него. Ведь он, как мужчина, должен волноваться об обеспечении семьи, а вот его сестрам содержать семью не надо было, только беречь домашний очаг, так сказать. Поэтому им, опять же по словам миссис Бэрбоун, крайне необходимо сделать выгодные партии. Мистер Бэрбоун, однако, относился к таким утверждениям жены довольно снисходительно, так как всерьез её намерения не воспринимал. Хотя он тоже был не прочь обзавестись состоятельным зятем, но не первым попавшимся, разумеется.

***

Не миновало и трех дней, как мистер Грейвс приехал с ответным визитом, чем очень удивил самого Криденса. Ведь кроме слухов о его наружности и деньгах, были и слухи о его скверном нраве и несносной гордыне, которые быстро посетили и их дом вместе с миссис Бенсон. Миссис Бэрбоун была ими так раздосадована, что целый день отказывалась от пищи и не выходила из своей комнаты. Она негодовала, так как питала большие надежды на его положение в обществе, но потом, решив, что не все потеряно и что все это лишь глупые, бессовестные сплетни, распускаемые такими же безалаберными дамами, успокоилась и с ещё большим нетерпением начала ждать, когда же тот навестит их. Было позднее утро, медленно перетекавшее в обед. Куинни и Тины на тот момент дома не было: они пошли наведаться к своей подруге леди Кинсберг, которая жила от них в десяти милях в старом доме, увитом виноградником, а их маменька решила сопроводить их и заодно заскочить к миссис Бенсон на чашечку расхваленного кофе. Криденс сидел в библиотеке, лениво листая какой-то сборник стихов, особо не вчитываясь в смысл написанного. В доме наконец-то было тихо, и он упивался этим спокойствием, позволяющим привести все мысли в голове в порядок и подумать. Он уже и вовсе разморился охватившим его чувством сонливости и уюта, когда в соседнюю дверь резко постучали, и Криденс услышал голос лакея.  — Мистер Бэрбоун, к вам приехал мистер Грейвс. Он ждет вас в гостиной. Такая новость ошпарила, словно удар молнии. Криденса сжирало любопытство увидеть того, кто произвел такой фурор в его доме. В своей голове он уже обрисовал его не с самой лестной стороны, припуская о его напыщенности и гордыне, какими славились большинство джентльменов с набитыми кошельками и крупными суммами в банке. И хотя на протяжении всей этой недели догадок и сплетен, с изобилием распускавшихся, как цветы весною, вокруг Хэтфилд-хауса, его хозяина и его наружности, было полно и были они самыми разнообразными, Криденс лишь безразлично пожимал плечами на вопросы своих сестер и воодушевленные речи миссис Бэрбоун, втайне все сильнее раздражаясь этим невиданным «красавцем» со скверным характером, но сейчас же ему было весьма любопытно встретиться с виновником и главным объектом всех сплетен. Поэтому он поспешно вышел из библиотеки, в коридоре столкнувшись с отцом.  — О, Криденс, мой мальчик, наверно ты уже слышал, кто к нам приехал? — Криденс утвердительно качнул головой. — У меня есть неотложные дела, с которыми нельзя повременить, поэтому хочу, чтобы ты спустился и занял нашего гостя хотя бы минут на десять, хорошо? Не беспокойся, он тебе понравится.  — Да, отец. И резко развернувшись на каблуках, Криденс уверенно направился в гостиную на первом этаже, пытаясь заставить себя не судить человека с первого взгляда.

***

Как оказалось, слухи, касающиеся его красоты, были вполне оправдаными. Молодой человек и впрямь был красив, Криденс даже назвал бы его внешность эталоном, к которому стремился любой мужчина в высшем обществе. Острые, но сильные линии тела, широкие плечи и стройные ноги, грациозные движения рук и внимательный, цепляющий взгляд; мистер Грейвс чуть хмурился и крутил в руках трость, лениво осматривая интерьер гостиной. В нем поразительно сочетались изящество и сила. Когда Криденс вошёл в гостиную, то на мгновение остолбенел, увидев перед собой такой идеал мужской красоты, но вовремя спохватился и напомнил себе, что внешность часто бывает обманчива, наклонив голову, поклонился.  — Доброе утро, сэр. Мистер Грейвс стоял с каменным лицом, он словно застыл, вперивши взгляд широко распахнутых глаз в Криденса, отчего тот поёжился. «Как грубо», — подумал Криденс. Какое-то время они стояли в тишине, молча рассматривая друг друга. На вид мистер Грейвс был поразительно молод, ему явно было не больше двадцати пяти: его лицо все ещё хранило юношеские черты, которые стираются только с возрастом. Раз он так молод и уже имеет большой годовой доход, значит ему досталось крупное наследство. Криденс подавил волну неприязни и еле сдержался, чтобы не скривить губы. Этот мистер Грейвс был типичным зажравшимся сынком какого-то мецената, которому деньги и статус достались только благодаря своему появлению на свет. Этот факт был ещё терпимым, потому что глупо было злиться на то, что кто-то родился в семье аристократов, а кто-то, к примеру, — в семье сапожников седьмого поколения. Так устроена жизнь — кому-то везёт, а кому-то нет, кому-то деньги сыплются прямо на голову, а кто-то вынужден работать в поте лица, чтобы не умереть с голоду. Криденс никогда не считал себя обделённым, несмотря на то, что его матушка любила настаивать на обратном. Он понимал, что у них не такое уж и плохое состояние: им не нужно было экономить на еде и они могли позволить себе довольно хорошо одеваться. У них был замечательный дом с садом и въездной аллеей, в конюшне держали четырех лошадей, а на столе в столовой всегда лежали фрукты на бронзовом блюде, которое досталось миссис Бэрбоун по наследству от ее тетушки.  — Вы, должно быть, младший мистер Бэрбоун? — внезапно спросил мистер Грейвс. Его речь была плавной, а голос имел приятный низкий тембр. Он чуть наклонил голову в приветственном жесте, не удосужившись даже на словесный, и, ни на секунду не отрывая взгляд от Криденса, выжидательно расправил плечи; в его глазах засветилось нескрываемое любопытство.  — Да, сэр. Приятно познакомиться с вами, мистер Грейвс, — сдержанно ответил Криденс, стараясь призвать все свои хорошие манеры и быть любезным.  — Я много слышал о вас и о вашей семье, мистер Бэрбоун.  — Надеюсь, только хорошее, сэр.  — Отнюдь, ваш отец приятный человек, чего не скажешь о вашей матушке, но я не спешу судить ни ее, ни даже вас, основываясь лишь на болтовне ваших соседей. Сплетни и слухи не всегда основаны на реальном положении дел, верно? Криденс почувствовал, что краснеет. Он знал, что говорят о его матери — несносная, невоспитанная женщина, лишенная всяких манер — но никогда он ещё не слышал, чтобы об этом говорили так открыто, указывая на изъяны прямым текстом.  — Не думаете, что с вашей стороны очень невежливо так говорить о моей семье, находясь в моем доме? — как можно спокойнее спросил Криденс, отмечая, как на его словах дрогнул правый уголок губ мистера Грейвса.  — Прошу меня извинить. Не знал, что для вас это настолько больная тема. Хам — единственное слово, приходившее на ум Криденса. Хам и грубиян. Он полностью оправдал слухи о своём нраве.  — Как вам новое поместье? — решил перевести разговор в другое русло, менее неприятное, Криденс. Он еле удерживал спокойствие в голосе, не позволяя неприязни просочиться в тон. Мистер Грейвс, чуть усмехнувшись и ещё раз крутанув трость, внимательно посмотрел на Криденса. Их взгляды встретились, и Криденс уловил в его глазах еле заметный отблеск волнения, которое тот пытался скрыть напускной уверенностью и раскрепощённостью. Вся эта его напыщенность раздражала. Видно, что он знал себе цену, и, возможно, даже имел завышенную самооценку. Но как и в его движениях, как и в голосе, как и в позе, как и в глазах мелькала нервозность, казалось, что ему глубоко неприятно находиться здесь и он желал бы сиюминутно покинуть это место. Такие мысли вызвали ещё большее отвращение к нему. В своей голове Криденс окрестил его как самого неприятного человека, с которым когда-либо ему доводилось встретиться. Он вспомнил сказанные ранее слова отца: «Он тебе понравится». Ох, как же мистер Бэрбоун ошибся.  — Я вполне доволен, — коротко ответил мистер Грейвс, чуть пожав плечами. Тут в комнату вошёл отец и, широко улыбнувшись, протянул для пожатия руку.  — Добрый день, мистер Грейвс. Рад видеть вас в моей скромной обители, — мистер Бэрбоун был как всегда любезен, и впервые за всю жизнь Криденсу захотелось, чтобы тот был менее учтивым. — Не хотите чаю или кофе? Мистер Грейвс ответил, что плотно позавтракал, и вежливо улыбнулся, и Криденс поразился моментальному изменению в его лице. Все это время он словно не мог дышать, а теперь свободно вдыхал, даже глотал воздух. Вся его фальшь пропала, губы изогнулись в почти облегчённой, искренней улыбке, преобразившей весь его вид. Сейчас он выглядел как никогда юным. Криденс растерянно посмотрел на отца, шокированный таким поворотом событий, но тот лишь весело посмотрел на него, будто говоря «я же говорил, что он хороший малый», и отвернулся.  — Тогда идемте ко мне в кабинет, там нам никто не помешает. Дела не ждут, не так ли? «Дела? Какие ещё дела? — недоумевал Криденс, — Неужели у отца есть какие-то дела с этим напыщенным грубияном?» Мистер Грейвс кивнул и направился за мистером Бэрбоуном на выход, но прежде чем полностью скрыться за дверью, он развернулся и нечитаемым взглядом посмотрел на застывшего посредине гостиной Криденса. Выражение его лица, так же как и взгляд, было абсолютно безэмоциональным. И когда мистер Грейвс полностью скрылся из вида, на мгновение прикрыв глаза, Криденс сглотнул, пытаясь унять неприятное чувство раздражения, кипевшее в жилах и пульсирующее в висках, и наконец-то позволил себе зарыться пальцами в волосы.