Запрещённый маневр

— Криденс, дорогой, будь хотя бы ты благоразумным и имей сострадание к моему больному сердцу, — распиналась миссис Бэрбоун, заламывая тонкие пальцы от досады. — Ах, если бы я только осталась дома! Если бы только осталась! Это вы виноваты, Куинни и Тина, если бы вам не припекло наведаться к миссис Кинсберг, то и я бы никуда не пошла. Гулять одной так скучно и одиноко, что сама я бы точно и шагу не сделала из дома.  — Но ведь вы же хотели попробовать нахваленный кофе миссис Бенсон, — возразила Тина, весело посмотрев на сестру. В этом доме все уже давно привыкли к характеру его хозяйки, неисправимой любительницы наносить визиты, а потом всех и вся винить за то, что «все самое интересное всегда происходит в моё отсутствие, просто какая-то кара Божья!» — К тому же, мы с Куинни давно не видели миссис Кинсберг, да и она с рождением ребёнка вовсе позабыла о нас.  — Пусть бы и вовсе забыла, — зло огрызнулась миссис Бэрбоун, а потом выражение её лица смягчилось, и она снова припала к Криденсу, чуть ли не моляще смотря на него. — Криденс, ну же, расскажи, какой он. Твой неблагодарный отец опять молчит. Он уже дважды видел мистера Грейвса, и, имей он хотя бы каплю совести, давно бы уже все рассказал. Криденс отвёл взгляд в сторону, со стыдом и раздражением вспоминая утрешнюю их беседу. Он потом ещё долго не мог стереть со щёк лихорадочный румянец. После того, как мистер Грейвс с отцом удалился в кабинет, Криденс ещё немного постоял в гостиной, собираясь с мыслями, и в конечном итоге решил, что на свежем воздухе думается лучше. Прихватив книгу, он вышел в сад, с наслаждением вдыхая пряный запах свежести. Из головы у него все никак не выходили слова отца о каких-то делах. Вполне можно было предположить, что это было сказано невпопад, ведь «делами» можно назвать что угодно, например, обычный светский разговор. Но этот утренний визит был нанесён явно не с целью попить чай. Мистер Грейвс приехал по делу, но по какому, вот в чем вопрос. Отец всегда очень не любил, когда кто-то совал нос в его работу, поэтому в свой кабинет он вызывал только в двух случаях: или серьёзно поговорить, или серьёзно отругать. Так что если бы мистер Бэрбоун просто хотел поговорить по душам с мистером Грейвсом, то остался бы в гостиной. Даже если разговор был личного характера, он бы просто попросил Криденса удалиться. Но нет. Он пригласил его к себе, значит тема их разговора была… деловой. Понимание этого противно пощекотало где-то в районе желудка, заставляя сглотнуть и поморщиться. Меньше всего Криденсу хотелось, чтобы его отец водился с таким человеком, как этот мистер Грейвс, который переступил черту, намекнув о невежестве его матушки, тем заставив его почувствовать себя уязвлённым. Даже если то, на что он намекал, было чистой правдой, с его стороны это было очень грубо и нетактично, особенно если учитывать то, что он ни разу не видел миссис Бэрбоун вживую. Криденса передергивало лишь от мысли, что слава о его матушке и её нраве настолько велика, что о ней говорят даже в таких элитных кругах. Это очень удручало и расстраивало, потому что детей всегда судят по их родителям и родственникам, не давая шанс на самостоятельное самоутверждение без груза чужих ошибок и чьих-то особенностей характера за плечами. Криденсу очень не хотелось, чтобы его сестёр называли легкомысленными и глупыми только из-за того, что такой была их мать. Он не хотел, чтобы их судили предвзято, потому что по себе знал, как трудно изменить своё мнение о человеке, за которым уже закрепились определенные стереотипы. Хотя в его случае с мистером Грейвсом эти стереотипы скорее только подтвердились.  — Боюсь, что не смогу удовлетворить ваш интерес, маменька. Мне не пристало судить о мужской красоте, — уклончиво ответил Криденс, хитро поглядывая на сестёр, которые, в свою очередь, не меньше самой их маменьки желали узнать о наружности мистера Грейвса. Но Криденс не хотел расстраивать ни их, ни миссис Бэрбоун и так жестоко обрывать иллюзии последней, касающиеся хороших манер хозяина Хэтфилд-хауса. Лучшее решение на данный момент — ждать, пока они не увидят его собственными глазами и не построят собственное впечатление, тогда миссис Бэрбоун хоть раньше времени не будет так убиваться из-за её разрушенных надежд.  — Какой вздор! Вы что, сговорились с отцом окончательно подорвать мои бедные нервы? Эгоисты! — воскликнула она и с этими словами, обиженно всхлипнув, покинула гостиную, громко стуча каблуками туфель.  — Ничего, она переживет, — вздохнул мистер Бэрбоун и поднялся с кресла. — Не засиживайтесь допоздна. Завтра вам понадобятся силы. Все трое удивлённо посмотрели на него, но тот лишь покачал головой, мол «утро вечера мудренее и всему своё время» и вышел вслед за супругой, медленно поднявшись в свою спальню.  — Как думаешь, что он имел ввиду, — обратилась Тина к Криденсу. — Что будет завтра?  — Полагаю, матушка снова придумает какой-то вздор с тонкостями этикета и вас пошлют выполнять свои прямые обязанности—очаровывать и развлекать разговорами какую-то старую леди со связями, чтобы та замолвила за вас словечко своему богатому знакомому, — весело усмехнулся Криденс и довольно глянул сначала на Тину, а потом на Куинни. Те только рассмеялись, утверждая, что негоже такое говорить в присутствии дам.  — Женщинам нужна лесть и постоянное доказательство собственного достоинства, не более. Правда должна остаться до замужества, — беззаботно сказала Куинни, но в её голосе прозвучала нотка горечи, которую та попыталась скрыть широкой улыбкой.  — Ты слишком умна и рассудительна для простой девушки, — заметил Криденс. — Думаю, что в высших кругах это расценивалось бы как заносчивость и отсутствие женской кротости или даже скромности. Им нужна лишь картинка, красивая оболочка, которой можно любоваться и хвастаться. Но она ни в коем разе не должна выглядеть умнее их самих. Это слишком оскорбляет самоуверенность.  — Ах, дорогой братец! Ну почему же ты так категоричен и несправедлив к высшему свету? Не все же они гордецы и самолюбы, — возразила Куинни, делая глоток чая. — Многие из них активно занимаются благотворительностью...  — Лицемерие носит много масок, и самая опасная — маска добродетели. В гостиной воцарилась тишина, были слышны лишь низкие удары напольных часов и еле уловимый скрип секундной стрелки. Каждый думал о своем. Криденс поймал себя на мысли, что невольно снова и снова возвращается к утренней встрече с мистером Грейвсом и их неприятному разговору, отчего снова почувствовал себя оскорбленным такой спесивостью и прямолинейностью. Не успел он как следует познакомиться с мистером Грейвсом, как тот уже оскорбил его матушку, тем самым задев и его. Он бы даже простил мужчине его гордость, не задень тот его собственную. Но ещё Криденсу казалось, что делал он это специально, словно проверял его реакцию, прощупывал грунт, так сказать. Где тонко, там и рвётся, верно? И, поразмыслив и вспомнив все детали, Криденс пришел к выводу, что все же доволен тем, как повел себя. Хотя на душе все равно оставался неприятный осадок, который вовсе не придавал очарования хозяину Хэтфилд-хауса.

***

Утро следующего дня расставило все точки над «і» в странных словах мистера Бэрбоуна вчера вечером. После завтрака, когда все еще обиженная на мужа и на Криденса миссис Бэрбоун собиралась драматично удалиться в свою комнату, заявив, что ей нечего делать в компании «бессовестных негодяев», в дверь постучали и на пороге появился слуга из Хэтфилд-хауса с запиской от мистера Грейвса, адресованной всему семейству Бэрбоунов. На самом деле это было приглашение, приглашение на бал, который состоится завтра вечером. В записке также сообщалось, что мистер Грейвс был бы очень рад познакомиться со своими новыми соседями у себя на вечере и с нетерпением ждет встречи с ними. Забыв о своей обиде, миссис Бэрбоун пришла в такой восторг, что её громкие радостные возгласы можно было услышать даже в стайне. Она с энтузиазмом принялась расхваливать «поразительные манеры и воспитанность» мистера Грейвса, пока щеки Криденса все сильнее наливались румянцем, когда в мыслях коварно проскальзывали обрывки ранее сказанных слов мужчины.  — Он просто очарователен, — восклицала она, носясь по дому и раздавая приказы своей гувернантке, какие платья стоит подшить и что нужно приделать кружева «к той шляпке, которая восхитительно подчеркивает глаза Тины». — У него прекрасные манеры! Настоящий джентльмен! Мистер Бэрбоун, как и Криденс, не поддался всеобщему возбуждению. Он спокойно наблюдал за приготовлениями и суматохой, которую создавала его дражайшая супруга, неспособная утихомирить свое возбуждение от такой новости, и изредка делал короткие замечания. Криденсу очень не хотелось идти на бал. Если честно, он никогда и не любил так проводить вечера. Он предпочитал коротать время за книгой или за забавными разговорами с сёстрами, но никак не в компании надушенных дорогими парфюмами дам и их заносчивых кавалеров с идеальными манерами и пустыми головами. Он считал все это притворством и чистейшим хвастовством. Хозяин хвастается домом и умением принимать гостей, а гости — нарядами и умением льстить и остроумить. Все это смахивает на театр, вот только спектакль получается скверный, потому что все играют не свои роли.

***

Размеры поместья Хэлтфилд-хауса просто поражали, высокие сводчатые потолки кружили голову, а обстановка удивляла изумительным вкусом хозяина. Все вокруг ласкало взгляд, и Криденс с нескрываемым восхищением осматривал каждый изгиб интерьера. Однако в глаза также бросалось отсутствие пышности, вычурности и бесполезной роскоши. Все было выдержано и тщательно, без фанатизма, подобрано, и Криденс с неохотой вынужден был отдать должное мистеру Грейвсу. Главная зала, где и проходил бал, была освещена хрустальными люстрами с множеством свечей, и тени от пламени изгибались на стенах и плясали в глазах присутствующих. Центр комнаты был освобождён для танцев. Вдоль одной стены располагались столики с закусками и питьем, напротив них, с другой стороны, стояли удобные диванчики с небольшими столиками, чтобы при желании можно было присесть отдохнуть с бокалом вина и кусочком сыра. Вся обстановка располагала к веселью. Фоном играла ненавязчивая мелодия, все вокруг приветствовали друг друга, раскидывались во все стороны комплиментами и строили всяческие догадки, кого пригласит на первый танец мистер Грейвс и где же он сам?  — Я слышала, что мистер Грейвс намерен жениться на мисс Фейз. Леди Уолтон говорила, что он весьма лестно отзывался о ней, когда заехал к ним на чашечку кофе. Сказал, что она прелестная девушка и что именно такую супругу он и хотел бы иметь, — шепотом говорила миссис Бенсон, низко наклонившись к миссис Бэрбоун, которая от возмущения уже собирала в голове все опровержения такой брехне. Но она так и не успела дать отпор, так как в залу вошёл сам хозяин поместья в сопровождении своих двоих сестёр и трех джентльменов. В одном из них Тина узнала того пекаря из Лондона и легонько ткнула в бок сестру, которая о чём-то увлечённо разговаривала с мисс Уолтон. Она повернулась к сестре, проследив взглядом за направлением её еле заметного кивка, широко открыла глаза, заметив виновника своего румянца на щеках и дрожащих пальцев, когда в Лондоне матушка послала её купить пирожное к чаю. Куинни до сих пор не могла без волны смущения вспоминать то утро и свое волнение при разговоре с ним.  — Не может быть, — ошеломлённо прошептала она. Криденс тоже с любопытством посмотрел на мужчину, стоящего по правую сторону от мистера Грейвса. На нем был надет черный пиджак с серым эскотом и такой же серый, расшитый серебристой нитью жилет. Он выглядел старше самого мистера Грейвса, но на вид ему было не больше тридцати. Выражение его лица отличалось большой приятностью, а манеры — мягкостью и непринужденностью. Как оказалось - точнее, так поведала миссис Лонг, которая успела перекинуться с ним, как она сказала «парочкой фраз» - его зовут Якоб Ковальски и он кузен мистера Грейвса. Живёт в Лондоне и имеет собственную пекарню.  — Только представьте. Он отказался от части своего наследства только потому, что решил, что столько денег ему ни к чему. Так вот, на ту часть денег, что он взял, арендовал, а потом уже и купил лавку, где раньше продавался фарфоровый сервиз, и открыл там пекарню. Сказал, что собственноручно печёт, можете себе такое представить? Куинни слушала леди Лонг и по её выражению лица было понятно, как она удивлена и даже обескуражена такой новостью, ведь она никак не могла даже представить себе, что этот милый пекарь мог иметь такие родственные связи. Но главным средоточием всеобщего внимания, благодаря своей стройной фигуре, правильным чертам лица и благородной осанке, стал сам мистер Грейвс. Он выглядел безупречно в своём темно-синем, почти черном сюртуке с белой отделкой воротника и кремово-белыми по цвету брюками, заправленными в высокие сапоги. Медленно окинув взглядом присутствующих и на мгновение задерживаясь на самом Криденсе, отчего того передернуло, он улыбнулся, но в его улыбке не было ни капельки весёлости или приветствия. На первый взгляд она казалась вполне искренней, но Криденс разглядел натянутость и искусственность, будто он к этому не привык, но его принуждали это делать. Его поза так и сквозила той же нервозностью, которую Криденс ещё заметил в их первую встречу в гостиной. Это не могло не удивлять и не наводить на мысль о двуличности характера мужчины. Сестры мистера Грейвса были весьма хороши собой. Они двигались плавно, размеренно, позволяя присутствующим рассмотреть себя и, бесспорно, восхититься их грацией. В лёгких движениях рук чувствовалось самообожание и кокетство, их улыбки были если и не натянуты, как у их брата, то точно надменны и заносчивы. Казалось, они привыкли к всеобщему вниманию, привыкли быть главным объектом восхищения, не позволяя кому бы то ни было занять их почетное место. Они привыкли к этому и считали это должным и само собой разумеющимся. Именно о таком лицемерии и говорил Криденс своим сёстрам — лицемерии в маске благодетели. Он окинул взглядом зал, пытаясь понять, заметил ли кто-то эту искусную игру на публику, но наткнувшись лишь на лица, полные обожания, разочарованно вдохнул, потупивши взгляд в пол. Это обижало и в то же время возмущало. Криденс задавался вопросом, почему… почему никто, кроме него этого не видит. Не видит то, как уголки губ мистера Грейвса постоянно норовят опуститься, хотя он упорно держит улыбку; почему никто не видит чванливость в приветствии одной из мисс Грейвс… Безусловно, обе сестры Грейвса были очень любезны и приветливы, поэтому никто и не заметил поверхностность в их учтивости, но зато некоторые заметили это в самом мистере Грейвсе, и спустя довольно короткое время по залу поползли самые разнообразные разговоры. Кто-то утверждал, что никогда ещё не видел таких безупречных манер, а кто-то настаивал на том, что он несносный гордец и ему просто невозможно угодить, только потому что от кого-то услышал, как он совсем не лестно отозвался о первой красавице графства, леди Горнер — дочке мистера Горнера, который заседал в Палате Лордов — назвав её разбалованной девицей, думающей лишь о кружевных отделках платья и дорогих парфюмах. Криденс никогда не воспринимал слухи всерьёз. Он всегда был рассудительным юношей, который не верил всему, что слышал, и никогда не говорил о том, в чем не был уверен. Поэтому и сейчас Криденс пытался смотреть на все как можно более объективно и со здравым смыслом, не затуманенным собственными чувствами и суждениями. Но это у него выходило плохо. Весь вечер он ловил себя на том, что невольно думает о мистере Грейвсе и его поведении. Криденс правда пытался оправдать его, найти причины, ведь они есть всегда, но в конце концов забросил эту идею, посчитав, что просто тратит своё время зря, пытаясь анализировать и оправдать гордеца и подхалима. Но плохое настроение, появившееся ещё с самого утра, когда миссис Бэрбоун пыталась вразумить его разговорами о важности бала и о том, что он непременно должен очаровать всех присутствующих дам, не исчезло и с танцами. Первые два он провёл с мисс Уолтер, терпя её чрезмерный флирт и слишком сладкий парфюм; потом он пригласил мисс Хёрт, с которой довольно увлекательно побеседовал. Далее была разговорчивая мисс Берт, которая не умолкала ни не секунду на протяжении всего танца, не давая ему ни одного шанса вставить собственное слово; далее — её кузина мисс Уайт, скромная и очень стеснительная девушка с ярко-рыжими волосами и в зелёном платье. Устав от танцев и отойдя в сторонку, Криденс увидел в толпе своего старого знакомого мистера Бёрнера, с которым вместе учился в Ловудской школе для мальчиков. Кто бы мог подумать, что мир так удивительно тесен. Следующие двадцать минут он провёл за разговором о жизни вне стен школы. Как оказалось, мистер Бёрнер обручился с мисс Картер, которая раньше была хорошей подругой Куинни, но три года назад уехала на юг Англии из-за слабого здоровья, и собирается с ней обвенчаться, как только соберёт достаточно денег на свадьбу. Криденс был искренне рад за друга и не повременил с поздравлениями, признавшись, что никогда бы не подумал, что такой оболтус, каким он был в детстве, мог так повзрослеть и обзавестись женой.  — Признаюсь, я думал, что ты станешь или безжалостным пиратом, или добрым Робин Гудом, но никак не семьянином, — засмеялся Криденс.  — Одно другому не мешает, — весело ответил мистер Бёрнер, любовно поглядывая на свою будущую супругу, увлечённо болтающую о чём-то с мисс Хёрст. Краем глаза Криденс заметил смеющуюся Куинни в компании мистера Ковальски — того лондонского пекаря, который оказался родственником мистера Грейвса, что никак не опустило его в глазах самого Криденса. Они о чем-то возбужденно разговаривали, и он улыбнулся, заметив, с каким вниманием и трепетом мистер Ковальски относится к его сестре. По нему было явно видно, что он увлечён ей, как и она им. Тина весело беседовала с леди Кинсберг, которая после рождения ребенка заметно поправилась, но её это абсолютно не испортило, а, наоборот, придало некую миловидность и мягкость чертам лица. Мистер Бэрбоун со своей супругой сидел на диванчиках в компании их старых друзей мистера и миссис Розенберг, потягивая вино из хрустального бокала. В общем-то вечер оказался более приятным, чем ожидал Криденс. И он был бы ещё лучше, если бы Криденс постоянно не чувствовал на себе цепкий взгляд мистера Грейвса, хозяин которого сначала произвёл довольно хорошее впечатление на миссис Бэрбоун, но из-за того, что всего раз потанцевал с её обеими дочерьми, весьма расстроил её. Он затылком чувствовал прожигающий взгляд, когда танцевал, когда разговаривал со знакомыми или пил вино. Это было более чем странно, так как такое пристальное внимание не позволялось в приличном обществе и было признаком неуважения и невоспитанности. Пару раз Криденс даже собирался подойти и спросить в чем дело, но одёргивал себя, понимая, как бы это выглядело со стороны. Поэтому, сжав зубы, он терпел и, как мог, старался не обращать на него внимания. Домой Бэрбоуны вернулись далеко за полночь, уставшие, но вполне довольные.

***

На следующее утро Криденс сидел в столовой в одиночестве, потому что его матушка с сёстрами отправилась на прогулку, от которой Криденс отказался наотрез, так как такое времяпровождение, особенно после бала, означало глупые разговоры о туалетах присутствующих дам и свежие сплетни, что неимоверно забавляло его, а порой и раздражало. Для миссис Бэрбоун это было главным и необходимым развлечением, от которого ни Куинни, ни Тине нельзя было отказаться. Отец же уехал ещё рано утром, сославшись на срочные дела. Утро было удивительно солнечное. Через открытые окна врывалось благоухание только начинающих цвести абрикосов, наполняя столовую свежестью с нотками приятной сладости. Криденс прикрыл глаза, с удовольствием вдыхая прохладный воздух, чувствуя удивительный контраст с горячей чашкой кофе, покалывающей кончики пальцев. Позже он думал отправиться на собственную прогулку, возможно даже пострелять фазанов. Отец с детства учил его охоте, когда освобождался от дел. Это было его любимое времяпровождение с сыном. Он учил его всяким хитростям и премудростям, и любил повторять, что каждый уважающий себя джентльмен должен не только уметь скакать галопом, но и искусно охотиться, а делал мистер Бэрбоун и то, и то просто превосходно, чем очень гордился. Криденс тоже любил охоту, любил чувствовать эту тяжесть ружья в руках, тишину и осторожность в движениях, любил ощущения натянутых, как струна, нервов, колотящегося сердца и адреналина, заставляющего кровь кипеть и бурлить в жилах. Цель. Вдох. Выдох — выстрел. Грохот сердца в груди заглушал собственное дыхание и отбивался в ушах, а рука машинально тянулась поправить спадающие на лоб волосы и смахнуть рукавом пот, собравшийся на висках. Победа щекотала легкие, заставляя хотеть что есть силы смеяться; поражение же только сильнее подогревало азарт, и хотелось ещё и ещё. Охота, как ни странно, расслабляла и очищала голову от надоедливых и ненужных мыслей. Она позволяла полностью окунуться в красоту природы, ловить шорохи ветра в ветках деревьев, чувствовать, как потрескивает на ткани камзола прохладный воздух, как он застывает в волосах… Сидя в столовой, Криденс смаковал воспоминания о таких днях и сладостное предвкушение снова почувствовать все эти невероятные эмоции. Его мысли резко прервал звон колокольчика, и, так как он не слышал стук колёс, Криденс предположил — и даже удивился своему предположению — что это вернулись с прогулки его сестры с матушкой. Обычно они гуляли подолгу, доходя аж до Лонгфорда — небольшой деревушки в пятнадцати милях от их дома. Но сейчас прошел всего от силы час, так что Криденс вздохнул, мысленно готовясь к беспорядку, который создавала его матушка, когда была дома. Каково же было его удивление, когда на порог столовой ступил мистер Грейвс. Он, казалось, вовсе не ожидал увидеть Криденса и поспешно извинился за вторжение — служанка не предупредила его, что хозяина нет дома.  — Я надеялся застать мистера и миссис Бэрбоун, но, видимо, мне стоит зайти позже.  — Миссис Бэрбоун с моими сёстрами отправилась на прогулку. Они должны вернуться в течение часа или чуть больше. Если хотите, можете подождать их здесь, — предложил Криденс, в душе надеясь, что его избавят от такой весьма неприятной компании.  — Да, — резко ответил мистер Грейвс, входя в столовую и устраиваясь на стуле напротив Криденса. — Хорошо. Возникла опасность, что наступит полное молчание. Настоятельно требовалось найти какую-нибудь тему, и в её поисках Криденс внезапно вспомнил о Якобе Ковальски, кузене мистера Грейвса.  — Так значит мистер Ковальски ваш родственник? Кузен? По лицу мужчины проскользнула тень нежности, которая появляется у людей, когда они собираются говорить о ком-то, кого очень любят. Криденса это удивило, так как мистер Ковальски был полнейшей противоположностью Грейвса: веселый, любезный, с открытой душой и уступчивым характером, — все эти качества были совершенно чужды мистеру Грейвсу, чьи манеры, хоть и вполне светские, отличались сухостью. Он был высокомерен, замкнут и очень разборчив. Криденсу вспомнилось, с какой неохотой он выбирал себе дам на балу, так, будто никто в этом зале не был достоин его внимания, а уж тем более танца.  — Да, Якоб сын сестры моего отца, которая и по сей день живёт в Лондоне, как и он сам. Полагаю, вы уже слышали, что у него собственная пекарня? Дождавшись кивка Криденса, он продолжил:  — Якоб был очень близок со своей покойной бабушкой, которая умерла от пневмонии четыре года назад. Именно она привила ему любовь к готовке, особенно к выпечке. Так как сама она превосходно готовила, Якоб перенял её умения.  — Он постоянно жил в Лондоне?  — Нет, раньше он жил на юго-востоке, в графстве Кент, недалеко от Дартфорда. Но сколько его помню, он всегда хотел жить в столице. Лондон всегда привлекал творческих людей, а именно таким Якоб и был. Полагаю, все же иногда он скучает по спокойной жизни: Лондон, несмотря на его привлекательность, слишком изменчив для тонких и поэтичных натур. Но я считаю, что не следует питать столь сильную любовь к родным местам. Все-таки жизнь изменчива и кто знает, куда ей заблагорассудится вас закинуть. Криденс посмотрел на него с удивлением. В мистере Грейвсе словно бы произошла какая-то перемена: по его лицу скользнула тень, но она исчезла так же быстро, как и появилась, не позволяя должно рассмотреть себя. Он откинулся на спинку стула, взяв лежащую на столе газету и кинув на неё короткий взгляд, спросил уже более холодным голосом:  — Вам нравится Кент? Далее последовала беседа о достоинствах и недостатках этого графства, которую они вели с полным спокойствием и равнодушием, держась только этой темы и не отходя от неё ни на шаг. Но разговор очень скоро полностью себя исчерпал и повисла неловкая тишина. Криденс пытался смотреть куда угодно, только не на мистера Грейвса, который, в свою очередь, видимо, решил сделать как раз таки наоборот: он не отрывал взгляд от Криденса, будто изучал его, искал недостатки и про себя потешался над ними. Ничего другого Криденс от него и не ожидал — мистер Грейвс был гордым и самолюбивым. Но почему-то ему на ум пришли слова, сказанные Тиной этим утром, когда они, собравшись за завтраком, начали беседу о прошлом вечере.  — В нем гордость, — сказала она, — мне менее неприятна, чем во многих других, так как ей есть извинение. Можно ли удивляться, что молодой человек со столькими достоинствами, благородного происхождения, богатый, обласканный фортуной, будет о себе самого высокого мнения? Если позволительно сказать, так у него есть право быть гордым. Криденс тогда с улыбкой ответил ей, что она слишком добра к людям и не видит явных недостатков и даже пороков, которых видно налицо, но все же упрекнул в том, что с её здравым смыслом она не видит или даже не хочет замечать чужой глупости и вздорности, с которыми сталкиваешься на каждом шагу. Сейчас её слова внезапно обрели смысл и обрушились огромной лавиной, на мгновение подмыв уверенность в его убеждениях. Возможно, мистер Грейвс мог позволить себе быть и разборчивым, и высокомерным, и даже гордым, но тут у Криденса сыграло другое чувство — чувство справедливости. Ведь каким бы богатым он ни был, он не должен позволять себе унижать других людей, особенно тех, у кого родители не были из кругов аристократии. Это низость и подлость, особенно когда тебе досталось огромное наследство, которое ты не заслужил. Криденс изо всех сил пытался не выдать свои мысли выражением лица, но, видимо, это у него не получилось, потому что до того спокойные и почти расслабленные черты мистера Грейвса вмиг поменялись, наливаясь нервозностью и напряжением, отчего линия его плеч стала казаться острой и натянутой.  — Думаю, мне следует уйти. Все равно мне нужны и мистер Бэрбоун, и его супруга вдвоем, так что не вижу смысла далее отбирать ваше время. Единственное, я бы был вам очень признателен, если бы ваш отец написал мне письмо с датой, когда ему было бы удобно со мной встретиться на следующей неделе, — холодным тоном попросил мистер Грейвс, поднимаясь со стула, и, не глядя на Криденса, направился к входной двери.  — Сэр? Грейвс тотчас замер, медленно поворачиваясь на отклик. Криденс сглотнул, почему-то чувствуя в горле горечь и что-то наподобие… вины, когда заметил мелькнувшее во взгляде мужчины — нет, парня, юноши такого же, как и он сам, только абсолютно другого слоя общества — тоску и какую-то боль, словно его задели за живое, даже за что-то скрытое, потаённое и личное.  — Я передам отцу, как только увижу его, — Криденс попытался улыбнуться, но почему-то губы его не слушались, и вышла лишь вымученная пародия улыбки, которую он тотчас же стер, жалея, что вообще допустил эту минуту слабости и позволил мягкости и вежливости своего характера взять верх над холодным разумом и непоколебимостью. Мистер Грейвс лишь коротко кивнул, поспешно покинув помещение.