Запрещённый маневр

Говорят, что самое страшное в мире — это сомнения и подозрения, которые ты не в состоянии ни опровергнуть, ни подтвердить, — иными словами, неизвестность. Криденс только сейчас поистине понял всю силу этих слов. Точнее даже не так понял, как прочувствовал на собственной шкуре. Неизвестность, казалось, была во всем. Она словно въелась в каждый новый вдох, корнями проросла в самом сердце, сдавив липкими ветвями легкие. Она пугала своей туманностью, неопределенностью, с которой ничегошеньки нельзя было поделать. От неё не было спасения ни днем, ни ночью. «Я обладал тобой, как в сновидении, и был царем — до мига пробуждения». Этот «миг пробуждения» наступил с отъездом из Одли Энда, когда дурманящую голову влюбленность начал точить здравый смысл. Во время пребывания в поместье Грейвсов Криденс почти не задумывался о будущем, над его и мистера Грейвса будущим. Он с головой ушел в их тайные встречи, в сладость нечаянных прикосновений днем, вырождающихся в пламя страсти ночью, когда на поместье ложилась тишина, а все его обитатели засыпали. Ему все казалось, что у него еще есть время. И время на то, чтобы все хорошенько обдумать, и время как следует насладиться компанией Грейвса. Но иллюзия этого «времени» быстро померкла и неожиданно выродилась в реальность. Поначалу он старался, правда старался, игнорировать семена сомнения, проросшие на почве возвращения домой, возвращения в привычную жизнь, где все то, что происходило в стенах Одли Энда, походило на сон, желанное видение. Но с каждым прожитым днем тревога и чувство полнейшей неопределенности все острее давали о себе знать. Криденс отлично понимал, что то, что происходит между ним и мистером Грейвсом — неправильно с точки зрения современных нравов. Такого вообще быть не должно. За такое судят и отправляют за решетку. Но, несмотря на все это, Криденс надеялся. Надеялся, что у них будет все по-другому, что они что-то придумают, как-то выкрутятся. Его лишь пугало мнение самого Грейвса. Точнее не само мнение, а незнание этого мнения. Вот, в чем таилась неизвестность; вот, что мучило его. Самонадеянность всегда слепа, Криденс отлично знал это. Знал он и то, что глупо было бы рассчитывать на то, что мистер Грейвс готов вот так просто отказаться от «нормальной», в понимании общества, жизни. Это слишком серьезное и тяжелое решение, и Криденс даже не знал, на что ему следует рассчитывать, да и стоит ли вообще. Единственное, что он знал наверняка, — его собственная жизнь уже никогда не станет прежней. Слишком сильно мистер Грейвс успел укорениться в его сердце, в мыслях. Слишком сильно изменился и он сам. Криденс внезапно осознал, что какой бы выбор ни сделает Грейвс, он его поддержит, обязательно поддержит. Свой собственный выбор он уже сделал. Еще тогда, когда перешагнул порог кабинета Грейвса и позволил ему обладать собой. Тогда он понял, как это — желать до беспамятства, до замирания сердца, до дрожи в пальцах, любить взахлеб запретное, касаться недозволенного, вдыхать терпкий запах мужского тела и хотеть большего. Он понял, что, попробовав это, стал зависим, зависим от мистера Грейвса. Хорошо это или же плохо, Криденс разобрать даже и не пытался. Хотя поначалу осознать это для него, юноши по природе гордого, было довольно сложно. Ведь признаться, что тебе кто-то необходим, чтобы жить, значит признаться, что ты нуждаешься в человеке, как в пище или как в кислороде. Особенно как в кислороде. И теперь, пребывая дома, он задыхался. Золотистый свет утреннего солнца казался туманным, комната — душной, тесной. Стены давили, блик на циферблате часов резал глаза, тишина душила. Не выдержав, Криденс спустился вниз и вышел во двор, полной грудью вдыхая свежий воздух утра. Солнце уже успело зажечь верхушки деревьев, и они полыхали розовым пламенем, съедающим черноту теней. Внезапный порыв ветерка лизнул лицо Криденса и зашевелил волосы. Усевшись под ветвистым ясенем, росшим подле главного входа в дом, Криденс прикрыл глаза, пытаясь хотя бы на миг выкинуть из головы свинцовую тяжесть мыслей. У него это почти получилось, но резкий оклик вмиг разбил ощущение единения.  — Криденс, что ты здесь делаешь в такую-то рань? На пороге стояла Тина. На её плечах лежала тонкая шаль, а во взгляде застыло ожидание. За ней показалась Куинни. Она улыбалась, завязывая ленты шляпки, и, казалось, была полностью поглощена своими мыслями, не замечала ничего вокруг.  — То же самое могу спросить и у вас? Вы куда-то собрались? По лицу Тины скользнуло смущение, но оно пропало так же быстро, как и появилось. Тина задорно, с крупицей лукавства улыбнулась.  — А разве так похоже?  — Судя по тому, как сильно покраснела Куинни за твоей спиной, все именно так, как я предполагал, — губы Криденса тоже тронула улыбка при виде, как замялась Куинни, пряча свой румянец за ладонями.  — Ох, ну ты просто невыносим, — наигранно всплеснула руками Тина, явно собираясь отстоять сестру. — Ты ж джентльмен, а джентльмены никогда не указывают на такое деликатное женское дело, как цвет кожи. От одного только такого намека девушка, чья кожа была вполне нормальной, может возыметь именно то, о чем ей намекнули.  — Где это ты научилась так ловко уходить от ответа? — спросил Криденс, поднимаясь на ноги и делая пару шагов в их сторону.  — Полагаю, я просто старею, — рассмеялась Тина. — Скоро уже, как миссис Норген, буду выдумывать всякие глупости и свято верить в них. Миссис Норген относилась к тем старым-добрым знакомым, о пороках и странностях которых можно говорить и судачить часами, но при этом порвать с ними связь является невыполнимой задачей из-за соображений давней дружбы. Мистер Бэрбоун когда-то очень давно, ещё на рассвете свой карьеры, работал с её мужем, человеком вполне образованным и мудрым, если не считать его упёртость в денежных вопросах, которую иногда можно спутать со скупостью. Криденс почти не помнил его. На ум приходило лишь кругловатое лицо с густыми чёрными бровями и колкими, внимательными глазами. Он со своей супругой жил в Саффолке, в небольшом домике неподалёку Бери-Сент-Эдмундса и приехал к ним лишь однажды на Рождество лет так двенадцать назад. Спустя год он погиб в войне за австрийское наследство [1], куда отправился чисто из неприязни к французам. Так что после того Рождества к Бэрбоунам наведывалась только его жена. Возможно, дело было в смерти мужа или в одиночестве — детей они не завели, — но с годами миссис Норген становилась все невыносимее и невыносимее. Уже имея от природы довольно нетактичный характер, она с легкостью могла указать на набранные килограммы или дешевизну рюшек. Однажды, во время одного из своих неожиданных визитов, мастерицей которых она была, миссис Норген пожаловалась на безвкусный выбор столовой гарнитуры, коим миссис Бэрбоун очень гордилась и выхвалялась. После таких слов она ещё долго пребывала в самом скверном расположении духа и клялась, что никогда больше ноги миссис Норген не будет в её доме. Криденс знал лишь то, что эти угрозы действенны только до следующего посещения этой пожилой леди.  — Бедная миссис Норген, — вздохнула Куинни, — её никто не воспринимает всерьёз. Это же ужасно!  — Было бы ещё ужасней, если бы её наоборот — воспринимали всерьёз, — возразила Тина. — Она как-то сказала мне, что француженки носят платья выше щиколоток. Интересно, откуда она узнала об этом, большую часть времени сидя дома?  — Уверен, все это она выдумывает на ходу. Без выдумки её жизнь была бы совсем скучной. Они медленно шли по неширокой дорожке, убегающей от главной дороги, ведущей в Лондон, и сворачивающей прямиком в расположенный неподалёку Хэтфилд-хауса лесок. Криденс любил гулять тут. Здесь было особенно свежо и тихо. Прозрачный утренний воздух прохладным дыханием ложился на кожу, тая на ней розовым румянцем. Над головой висело расписанное сосновыми кронами небо. Они неспеша прогуливались и разговаривали. Криденс лишь сейчас осознал, как сильно скучал по вот такому уединению, когда он не оставлен на растерзание собственными мыслями, когда рядом есть две родные души, всегда готовые поддержать, выслушать, а когда необходимо и развеселить. Мрачные мысли, терзавшие его еще каких-то полчаса назад, немного приутихли, забились в уголок разума и притаились до следующего момента одиночества. Из разговора сестер Криденс все же узнал, куда они собирались. Как оказалось, друзья мистера Грейвса и сам он вернулись в Хэтфилд-хаус еще неделю назад, о чем было сообщено во вчерашнем письме мистера Скамандера. Объяснений, почему никто из них не написал раньше, в нем, разумеется, не было, зато было приглашение встретиться, относившееся к двум сестрам. Криденс не стал напоминать, что данная встреча, устраиваемая без ведома родителей, может быть неправильно растолкована. Он полностью доверял Тине и Куинни, зная, что если уж они согласились на это, значит они, вероятно, знают больше, чем рассказывают. Но он не винил их в этом. Любовь перестает быть удовольствием, когда перестает быть тайной. Его больше задело за живое то, что за все это время мистер Грейвс никак не дал о себе знать. С их отъезда из Одли Энда прошло уже почти как две недели. Две недели, наполненные сомненьем, неизвестностью и невероятным томлением, ожиданием. Таким своим поступком он не только больно полоснул по самолюбию Криденса, но и подлил масло в огонь его негодования. Ему отчаянно казалось, что его использовали.  — Мистер Скамандер писал, — сказала Тина, — что его друг Грейвс, по приезде в Хэтфилд-хаус не выходит из своего кабинета и много работает. Он, как друг, переживает не случилось ли чего. «С самой первой встречи я никак не мог выкинуть вас из головы». «Верить, что данное явление имеет место потому, что вы этого хотите — величайшее безрассудство». Криденс почувствовал то, как мучительно больно сжалось его сердце. Неужели все то, что произошло между ними в Одли Энде, так навсегда там и останется?  — Криденс, все хорошо? — встревоженно спросила Тина, заглядывая ему в лицо. — Выглядишь озадаченно. Призвав все свое самообладание, Криденс постарался придать своему выражению легкости и безразличия, а голосу твердости, когда сказал, что все нормально и нет причин для беспокойства. Но судя по тому, что во взгляде Тины до сих пор плескалась тревога, это вышло у него плохо.  — Ты любишь его, — неожиданно сказала Куинни и мягко улыбнулась. В груди мгновенно стало тесно, а сердце, пропустив удар, сорвалось на бешеный ритм. Криденс ошалело посмотрел на свою сестру. Ему на мгновение даже показалось, что он видит её впервые.  — Что?  — Ты любишь его, — терпеливо повторила Куинни, — мистера Грейвса. На миг между ними воцарилась тишина, было слышно лишь тяжелое дыхание Криденса. Ему казалось, что весь мир вокруг него начал качаться и размывать краски. В ушах звенело, и это очень отвлекало, невозможно отвлекало.  — Какой вздор! — единственное, что пришло ему на ум.  — Вовсе нет, — покачала головой Тина. — В любви к кому-то нет ничего зазорного. Ты же знаешь, что сердцу не прикажешь, даже своему. А твое… твое выбрало его.  — Не говори глупостей, Тина, не уподобляйся твоей сестре, — голос предательски дрогнул, но Криденс сумел выдержать взгляд обеих сестер. Те смотрели на него с каким-то пониманием и… нежностью. Не этого он ожидал от них. Не смотря на то, что и Тина, и Куинни были образованными и очень тактичными особенно в щекотливых ситуациях девушками, шанс того, что, узнай они о предпочтениях их брата, не поддержали бы его, был довольно велик. Но, видимо, Криденсу действительно очень повезло с сестрами. Он почувствовал, как тяжесть, упирающаяся в плечи, немного спала, стало чуть легче дышать. — То, что было между мной и мистером Грейвсом, не более чем короткое увлечение и-  — Криденс, послушай, — перебила его Куинни. Прядь вьющихся волос выбилась из-под шляпки, и она легким движением вновь заправила её назад. — Если бы все было так, как говоришь ты, если бы все это действительно было лишь увлечением, тогда бы последние недели ты не ходил как в воду опущенный. Думаешь, мы не заметили, что тебя что-то беспокоит? Ошибаешься, дорогой мой. И вот, что я скажу тебе, — прекрати винить себя, прекрати придумывать того, чего нет, прекрати отрицать то, что чувствуешь, и, в конце-то концов, прекрати вести себя так, словно все тебе что-то должны. Если хочешь его увидеть, ты знаешь, где его найти. Если ты продолжаешь винить его за то, что ты не можешь все контролировать, подумай о том, что не одному тебе сейчас тяжело. Ему, я уверена, тяжело вдвойне. И ему нужно время, чтобы все обдумать, чтобы решиться. Такую Куинни Криденс еще ни разу в жизни не видел. В её глазах горела уверенность и стойкая решимость.  — Куинни права, — сказала Тина. — Ты лишь подумай о положении мистера Грейвса. Вспомни то, как сильно для него важно не запятнать честь семьи, не опозорить фамилию Грейвсов и их древний род. Наконец вспомни о его положении в обществе. Он лорд. Поэтому я хочу, очень хочу, чтобы ты осознал всю серьезность и ответственность той ситуации, в которую попал. Скажи, ты правда его любишь? Готов ли ты… готов ли отстаивать свое право на такую любовь? Слова Тины вызвали целый сонм эмоций: волнение, страх, тревога переплетались с уверенностью и каким-то почти лихорадочным возбуждением. Криденс знал, что легко не будет. С самого начала он почувствовал это, а потом лишь все сильнее и сильнее убеждался. Но ведь преодолевать трудности — не в этом ли смысл жизни, особенно когда на кону стоит любовь?  — Я готов, — твердо молвил Криденс, подивившись, насколько уверенно прозвучали его слова. — Я лишь боюсь, что у мистера Грейвса будет противоположное суждение.  — Мистер Грейвс сейчас в Хэтфилд-хаусе, — сказала Куинни. — Уж лучше рискнуть, чем мучиться сомнениями. За правилами этикета, которых Криденс одновременно презирал и чтил, приходить без приглашения или хотя бы без предварительного предупреждения считалось верхом невоспитанности, а порой даже и вульгарности. В последствии таких «гостей» переставали куда-либо приглашать, и они автоматически становились дурным примером для детей и возмутительной новостью для соседей. Поэтому когда, оставив своих сестёр, Криденс свернул на дорогу, ведущую в Хэтфилд-хаус, он мог думать лишь о том, как воспримет мистер Грейвс такой его, безусловно, бесцеремонный поступок, такое нарушение приличий. Все-таки между ними ещё не устоялись те дружеские отношения, при которых такое было бы возможно и не расценивалось бы, как некультурность. Но более ждать Криденс был тоже не намерен. Если мистер Грейвс решил не торопиться и пока что не посвящать его, Криденса, в свои мысли и решения, что ж, тогда он сам все выяснит, каким бы безумным этот шаг ни был. Тропинка вывела его на уже знакомую дорогу с посаженными по оба бока длинными пихтами. Под ногами поскрипывал гравий, а в ушах стоял гул порывов ветра. Криденс ускорил шаг, чувствуя, как озноб уже начинает его пробирать. Наконец вдалеке меж деревьями мелькнул фасад Хэтфилд-хауса. И теперь с каждым следующим шагом сердце билось все чаще и чаще, неумолимо набирая темп. Вот уже расступились деревья и поместье предстало во всей своей застывшей красе. Еще не успевший растаять утренний туман клочьями висел на верхушках деревьев позади дома. В окнах горели солнца, и из них на стены поместья вытекало жидкое золото, киноварью застывающее на холодном камне. « — Отцу хотелось, чтобы оно принадлежало какой-то простой, но достойной семье, во всяком случае так он выразился в своем завещании.  — Значит, теперь поместье Хэтфилд-хаус снова ваше.  — Нет, оно ваше». Миссис Бэрбоун до сих пор была в неведении, в отличие от сестёр, коим Криденс все-таки рассказал о завещании старшего мистера Грейвса. Не сказать, что те были очень рады, но удивлены это точно. Тина даже пошутила, что теперь им с сестрой вовсе необязательно искать себе мужей: с таким домом те сами быстро найдутся. Но восхищение поместьем длилось недолго. Криденс вспомнил то, зачем он пришёл, зачем он здесь и что предстоит ему совершить. От этих мыслей все его нутро похолодело, волнение и страх перед неизвестностью поползли по позвоночнику, заставив вздрогнуть всем телом. Сделав глубокий вдох, он направился в сторону главного подъезда и постучал. Дверь ему открыл лакей. Он окинул Криденса внимательным, ему даже показалось, придирчивым взглядом.  — Мистер Грейвс дома? Я к нему по срочному делу.  — Как вас представить, сэр?  — Криденс… Криденс Бэрбоун. Его проводили в малую гостиную с высокими окнами и обитыми бордовым шелком стенами.  — Мистер Грейвс сейчас работает в своем кабинете. Я сообщу ему, о вашем приходе. Подождите, пожалуйста, здесь, мистер Бэрбоун. И лакей удалился, бесшумно прикрыв за собой двери и оставив Криденса наедине с его волнением. Он беспокойно прошелся по комнате, присел на краешек обитого испанским бархатом дивана, но не усидел ни минуты, вскочил и снова начал ходить. Размеренное тиканье напольных часов, расположенных напротив камина, только сильнее дразнило и без того взвинченные нервы. И наконец спустя, казалось, вечность за дверью послышались шаги. Криденс тут же замер, пытаясь придать своему виду как можно больше спокойствия и невозмутимости, хотя он прекрасно понимал, что вряд ли это у него получилось. Двери распахнулись, и в комнату шагнул мистер Грейвс. Вид у него был усталый, словно сейчас вовсе не утро, словно он со вчерашнего дня и не ложился. Под глаза залегли тени бессонницы, лицо было бледным, осунувшимся и исхудалым, губы были напряженно сжаты, а руки — сцеплены за спиной. Молчаливый, напряженный, он был похож на призрака, тень того мистера Грейвса, которого Криденс впервые увидел у себя в залитой солнцем гостиной. Какое-то время они молча стояли друг напротив друга, с жадностью всматриваясь в лица, так, будто пытались заново узнать и запомнить каждую черту. Они смотрели и не могли насмотреться, насытиться. Они смотрели так, словно не виделись долгие годы, будто скучали, будто… любили. Напряжение сгущало воздух и застревало во вдохах. Неловкость щекотала нервы. Время в глазах превращалось в вечность: одна секунда — целая речь. А в глазах мистера Грейвса, на самом дне черных зрачков плясали неуверенность, смятение, страх. Где-то под сердцем больно защемило, и эта боль вылилась в непреодолимое желание приблизиться, прикоснуться. Но, сглотнув вставший поперек горла ком досады, камнем упавший куда-то в желудок, Криденс подавил в себе этот порыв, заставив взять себя в руки.  — Доброе утро, мистер Грейвс, — наконец молвил он, чуть поклонившись. На последнем слове его голос еле заметно дрогнул, но усилием воли Криденсу удалось никак не выдать это лицом. Мистер Грейвс вздрогнул, по его лицу скользнула какая-то тень фантомной боли, но она быстро исчезла, и на месте неё снова появилось отстраненное выражение.  — Рад вас видеть. Далее последовала череда обычных вопросов и любезностей, входящих в правила хорошего тона. Мистер Грейвс был как всегда учтив и внимателен. Он осведомился о здравии сестер Криденса, о его родителях и выразил надежду скоро встретиться с ними. Криденс отвечал вежливо, заглушая все свое негодование приятной улыбкой.  — Вы давно вернулись в Хэтфилд-хаус?  — Нет, не слишком. Всего неделю назад.  — Должно быть вы соскучились по здешнему обществу?  — Скорее по близости Лондона, чем по обществу, я полагаю. Между ними возникла неловкая тишина. Она повисла в воздухе незримой грозовой тучей, готовой вот-вот расколоться вспышкой молнии. Череда любезностей закончилась, и пришло время приступить к более насущим делам. Но Криденс вдруг с ужасом осознал, что понятия не имеет, как начать. Все слова внезапно разбежались и исчезли, в голове стыла и хрустела абсолютная пустота.  — Мистер Грейвс, я… — решил было начать он, надеясь, что далее как-то все само образуется, но Грейвс избавил его от мучений, перебив поток неуверенных бормотаний, уже готовый сорваться с губ.  — Вы хотите поговорить. Разумеется, — сухо сказал он и улыбнулся, но в его улыбке не было ничего приветливого: из неё сочилась горечь. — Нам действительно нужно поговорить и многое обсудить.  — Конечно, — согласился Криденс. Слова мистера Грейвса чуть прибавили ему уверенности. Во всяком случае теперь их беседа пойдет в нужное русло. Хоть какая-то определенность. — Но прежде чем мы начнем, позвольте мне задать вам один вопрос.  — Пожалуйста.  — Вы любите меня? Вопрос лезвием ножа оголил воспаленные нервы и задрожал в воздухе.  — Криденс…  — Извольте, — Криденс сделал шаг вперёд, — но, думаю, сейчас нам надо выяснить то, от чего отталкиваться. Тому, кто не знает, в какой порт направиться, никогда не будет попутного ветра, — он слегка улыбнулся, это была любимая пословица его матушки. — Если то, что вы чувствуете ко мне, просто увлечение, значит, эта игра не стоит свеч. Увлечение быстротечно, вам надоест изображать любовника, и в конечном итоге мы оба будем обманутыми собственными ожиданиями. Если это страсть и похоть, то и тут обсуждать нечего. Поддаться страсти и вожделению — глупо! Особенно в нашем случае. Но если это-  — Я не знаю, как назвать это чувство, — тихо признался мистер Грейвс. В этот момент он казался разбитым, сломанным. Его плечи устало опустились, взгляд заволокло дымкой. — Вы говорили об увлечении? Оно слишком поверхностно, а я ощущаю, как глубоко вязну, как начинаю зависеть от вас. Страсть? Она чересчур эгоистична. Я готов никогда не касаться вас, не обладать вами, радуясь просто тому, что вы существуете и что у вас все хорошо. Похоть? Она видит лишь тело. Меня возбуждает ваша личность. Любовь? Она не знает преград и сомнений. А я не уверен, что мы можем быть вместе. Слова обожгли, как раскаленный металл. Криденс перестал дышать. До этого момента он был твердо убежден, что неизвестность — самое худшее. Но лишь теперь он осознал, что как бы мучительна она ни была, она дает хоть какую-то надежду. Слабую, неуверенную, но все же надежду. Определенность эту надежду убивает. Криденс шагнул еще ближе, в горле бессильно заклокотал гнев, и лишь усилием воли он заставил себя говорить спокойно.  — Разве мы не заслуживаем шанса?  — Все это неважно. Мы не видим правду, потому что мы слабые и на что-то надеемся. Для нашей любви надежды нет, она заканчивается предательством. Так было всегда.  — Знаете, я вам не верю, — покачал головой Криденс. — У любви всегда есть надежда, главное лишь чтобы это действительно была любовь. Я отлично понимаю, что риск велик, но без риска в этой жизни можно лишь лежать на удобной лежанке и рассуждать. Да и то — рискуешь, что кто-то нарушит твой блаженный покой: например, упавшая на голову люстра, — уголок губ мистера Грейвса дрогнул в призрачной улыбке — маленькая победа. А тем временем Криденс продолжал. Он говорил пылко, со всем накопившемся за долгую неделю чувством. — Вы ищете отговорки, потому что боитесь. И я отлично понимаю этот страх, я сам боюсь. Но я готов посмотреть в лицо своему страху, если готовы и вы.  — Хорошо, — мистер Грейвс вдруг улыбнулся, и улыбка его была теплой и нежной, резонирующей с той, что была. Криденс непонимающе взвел на него взгляд и не узнал. В Грейвсе уже не было ни скованности, ни напряжения. Он стоял спокойно, в его позе чувствовалась присущая ему грация, то благородство, какое художники пытаются запечатлеть в своих картинах. Комната наливалась солнечным светом, но Криденсу показалось, что от мистера Грейвса исходил особенный свет, более чистый, ясный. Он так был поглощен размышлениями, что пропустил тот момент, когда мистер Грейвс оказался подле него, а его руки опустились на его плечи.  — Вы доказали всю серьезность ваших намерений, — торжественно объявил Грейвс и снова на его губах заиграла улыбка. Криденс почувствовал, как отлегло от души, как в груди разлилось что-то теплое, мягкое и наполнило все его тело, сметая остатки тяжелых дум, недосказанности, отчаяния.  — Неужели вы взялись за старое? Как вы можете так шутить? — негодующе спросил Криденс.  — Прошу меня извинить, если своей выходкой я доставил вам волнений, но это был единственный выход, чтобы понять истинность того, что происходит между нами. Осознание произошедшего свалилось на Криденса, как снег на голову. Он даже не успел как следует возмутиться таким интересом Грейвса к человеческой психологии и любви её проверять на живых людях, потому что то, как смотрел на него мистер Грейвс, уничтожило все зародки негодования. Криденс лишь подивился тому, что в очередной раз попался на его уловку.  — Значит, вы специально все подстроили?  — Отнюдь. Уверяю вас, здесь не было никакого злого умысла. Как только вы покинули Одли Энд, меня начали грызть сомнения о правильности того, что мы делаем. Я не хотел превращать это в какой-то курортный роман, который заканчивается так же быстро, как и начинается. Но я боялся, что у вас может быть другое мнение. О любви сейчас кричат чуть ли не на каждом углу, и сказать о расположенности к другому человеку так же легко, как сказать «доброе утро». Поэтому по приезде в Хэтфилд-хаус я решил пойти на отчаянный шаг и проверить вас. Поверьте, это решение мне далось с трудом, так как у меня не было причин не доверять вам и вашим словам. Хотя, видимо, вы все-таки были правы говоря, что я бываю безразличен к чувствам других, но я должен был так поступить.  — Выходит, вы знали, что я приду к вам?  — Я очень надеялся на это, — улыбнулся Грейвс и слегка сжал плечи Криденса. — Я знал лишь то, что ваша пылкость в конечном итоге возьмет над вами верх.  — Не могу поверить, что я настолько предсказуемый.  — Вы удивительны, — прошептал мистер Грейвс, наклоняясь, чтобы оставить на приоткрытых губах Криденса мягкий поцелуй. — Я благодарен Судьбе за то, что она свела меня с вами.  — Не спешите с благодарностью, мистер Грейвс, — предупреждающе молвил Криденс, немного отстранившись, чтобы видеть лицо Грейвса. — Готовы ли вы отстаивать право на такую любовь? — повторил он вопрос Тины.  — Я готов хоть каждый день отстаивать право любить вас, — с жаром воскликнул мистер Грейвс и, словно обещая, закрепил свои слова еще одним оставленным на губах Криденса поцелуем. — Но что на счет вас самих, мистер Бэрбоун? Готовы ли вы пойти против всего общества? Готовы ли вы к неминуемым сплетням и пересудам? Готовы ли вы отказаться от привычной для вас жизни, и взглянуть в лицо риску, неизвестности? Подумайте хорошенько. Я даю вам последний шанс отказаться. Еще не поздно одуматься.  — Как вы можете про такое шутить, мистер Грейвс? — укоризненно покачав головой, сказал Криденс, но в его голосе не было ни намёка на недовольство.  — А кто сказал, что я шутил? Я серьёзен как никогда. То, на что мы подписываемся, противоречит всем установленным обществом правилам, а оно злопамятно и жестоко обходится с теми, кто отказывается следовать им. Мы должны быть уверенны, что действительно готовы ко всему, что оно решит подкинуть нам.  — Единственное, что я могу сказать, — это то, что сейчас я уверен как никогда, — смело молвил Криденс. — Я слишком долго сомневался и более не желаю заниматься этим пагубным занятием.  — Именно это я и хотел услышать.

***

Счастливейшим для всех материнских чувств миссис Бэрбоун был день, когда она избавилась от своих дочерей. Это произошло тем же роковым днем, когда Криденс отправился к мистеру Грейвсу. Вернулся он как раз к позднему завтраку и на расспросы матушки, почему он не явился на завтрак, отвечал лишь, что загулялся. Возможно, миссис Бэрбоун все же и удалось бы разузнать истинную причину его отсутствия, если бы к ним не пожаловали друзья мистера Грейвса, мистер Скамандер и мистер Ковальски, и сам Грейвс, чем немало удивил саму миссис Бэрбоун. По их лицам сразу же было ясно о цели приезда, так что миссис Бэрбоун была вне себя от радости, которую даже и не пыталась скрыть. Она с таким заискивающим приветствием подступила к ним, что Криденс почувствовал вспышку смущения и негодования. Но от одного лишь взгляда на полного решимости мистера Грейвса в груди разом потеплело и похолодело. Сейчас решится многое. Когда счастливые возгласы миссис Бэрбоун поутихли, а оба джентльмена покинули кабинет мистера Бэрбоуна с счастливыми улыбками на лицах, мистер Грейвс встал и под любопытные взгляды присутствующих отправился туда, откуда только что вышли его друзья. Криденса охватило сильнейшее волнение. Он не рассчитывал на одобрение отца, не рассчитывал на его согласие и благословение. Это было бы глупо. Но единственное, чего он желал, — это понимания, хотя бы небольшого. Он и этому был бы рад. Время тянулось мучительно долго, а бодрые разговоры сестер ни капли не помогали, а только мешали, отвлекали. И вот, наконец, наверху скрипнули двери и послышались шаги. Криденс встал с места, где сидел у небольшого столика, и напряженно посмотрел туда, где вот-вот должен был появиться мистер Грейвс. Но вместо Грейвса он увидел своего отца. Криденс напряженно замер, пытаясь отгадать, как прошел разговор и чем закончился. К его величайшему облегчению он не увидел на лице своего отца никаких признаков гнева, презрения или глубокого разочарования. Мистер Бэрбоун выглядел уставшим, словно он только что вернулся с работы после долгого дня. Это придавало небольшой надежды.  — Отец, — позвал его Криденс, снедаемый догадками и волнением и жаждущий поскорее во всем разобраться. Мистер Бэрбоун повернулся к нему, и, как показалось Криденсу, слегка покачал головой.  — Давай выйдем на веранду. Нынче прелестная погода. Криденс глубоко вдохнул и попытался успокоиться. Но что-то неприятное, липкое и до ужаса холодное все равно продолжало шевелиться в груди. Погода действительно была прелестной. Воздух уже начал набирать летний зной, но по-прежнему оставался свеж и прозрачен. Сад за домом уже отцвёл и озеленился, трава налилась соком. Тёплый ветерок тревожил тюли приоткрытых окон и играл с волосами.  — Криденс, — начал мистер Бэрбоун, когда они сели в плетённые кресла, стоящие на веранде. — Что ты делаешь?  — Я не понимаю вас, отец.  — Тогда я объяснюсь. Мистер Грейвс, бесспорно, благородный человек, и он не раз доказал мне свою порядочность. У меня нет причин не доверять ему, но когда дело касается моего собственного сына, я начинаю сомневаться во всем, — и увидев, что Криденс уже открыл рот, чтобы возразить, быстро продолжил. — Криденс, послушай. Ты ведь должен меня понять. То, что происходит между вами, что бы это ни было, запрещено, я бы даже сказал противоестественно. Но кто я, чтобы судить чужие решения, особенно если в них участвует любовь. Во всяком случае, на её присутствие я очень рассчитываю. Потому что будь здесь что-то иное, я бы никогда не дал согласия… «… дал согласия». Сердце Криденса ёкнуло. -… Но я должен быть убежден, что не потакаю юношеской глупости и неосмотрительности. Скажи мне вот что, Криденс, ты действительно уверен в своём решении, ведь дороги назад уже не будет?  — Как никогда, отец.  — Хорошо, — вздохнул мистер Бэрбоун, облокотившись на спинку кресла и закинув ногу на ногу. — Я верю тебе. Мистер Грейвс достаточно богат, чтобы в случае чего защитить тебя. Будь это не он, я бы не пошел на это.  — Спасибо, отец, — Криденс улыбнулся. С его плеч будто спала целая гора, что аж дышать стало легче.  — Вот уж не думал, что буду троих своих детей отдавать замуж, — усмехнулся мистер Бэрбоун. В его тоне не было издевательства, но грустные нотки Криденс все же уловил. Вечером того же дня миссис Бэрбоун стало известно две новости: Хэтфилд-хаус официально стал поместьем Бэрбоунов и Криденс не собирается жениться когда-либо вообще. Едва услышав слова Криденса, она окаменела в кресле, не в силах произнести ни слова. И поняла она смысл того, что услышала, лишь через много-много минут, хотя обычно верила во все, что могло обернуться хоть какой-то выгоде. Наконец она начала мало-помалу приходить в себя, ерзать в кресле, вставать, снова садиться, удивляться и ахать:  — Господи! Помилуй меня Бог! Только подумать! Никакого сострадания к моим бедным нервам! Ах! Хэтфилд-хаус? Мистер Грейвс и ты, мой мальчик? Это правда? С новостью о внезапном наследстве она справилась куда быстрее и охотнее. Но на то, чтобы в полной мере осознать и кое-как смириться с тем, что теперь Криденс будет жить вместе с мистером Грейвсом в Одли Энде, ей понадобилось куда больше времени. Она долго отказывалась в это верить и упиралась, надоедая Криденсу расспросами и мольбами. Но в конечном итоге мысль о том, что хотя бы две её дочери удачно вышли замуж, одолела, и к миссис Бэрбоун вернулась её живость ума в свадебных делах и хлопотах. Нетрудно догадаться, с какой гордостью и упоением она затем навещала миссис Паркинсон и миссис Бенсон и говорила о таком удачном замужестве своих чад. Про Криденса она рассказывала лишь то, что он женился и уехал далеко на север Англии, так что посещать он их будет только на Рождество. Надо сказать, что родство с такими благородными джентльменами, как мистер Скамандер и мистер Ковальски, произвело на миссис Бэрбоун самое благотворное воздействие и сделало её разумной, спокойной и приятной женщиной до конца её дней. Однако для её мужа, не привыкшего к такого рода супружескому счастью, пожалуй, было гораздо лучше, что она по-прежнему порой впадала в нервическое раздражение и всегда оставалась очень глупой. Сестры Грейвса в первое время очень негодовали из-за такого выбора «спутницы жизни», и первые пару писем, отправленных из Бертон Агнеса, были сплошь пропитаны досадой и еле скрываемой неприязнью. Но из-за любви к брату им все же пришлось смириться. И хотя поначалу приезжать в Одли Энд они наотрез отказались, в конце концов то ли их привязанность к этому месту взяла верх над обидой, то ли желание посмотреть, как ведет себя Криденс, но они снизошли навестить их в Одли Энде, несмотря на то, что тамошняя осень выдалась очень промозглой и мокрой. Мистер Скамандер с молодой женой остался жить в Хэтфилд-хаусе вместе с мистером и миссис Бэрбоун, а Куинни с мужем, мистером Ковальски, переехали жить в его поместье Петуорт, перешедшее к нему после смерти его отца. Между собой они всегда оставались в самых близких отношениях. Грейвс полюбил Тину и Куинни столь же искренне, как их любил Криденс, а сам Криденс не переставал радоваться, за их семейное счастье и благополучие.

***

 — Как вы умудрились полюбить меня? С чего это началось? — спросил мистер Грейвс. Они прохаживались вдоль озера, расположенного напротив Одли Энда. На дворе ворочались сумерки вечера, и точечки только начинающих появляться на небе звезд холодным блеском ложились на зеркальную гладь воды. — Разумеется, я понимаю, что продолжение могло получиться у вас превосходно, но вот самое начало — для меня загадка. Что послужило толчком? Криденс задумчиво поднял голову верх, заодно откинув спадающие на лоб волосы.  — Знаете, я полагаю, все началось с того недопоцелуя в гостиной, помните? Вы тогда меня очень смутили, и, думаю, именно с того момента все пошло как-то не так.  — Говорите, «как-то не так»? — усмехнулся Грейвс.  — Да, потому что после этого я начал думать о вас в другом ключе. Точнее я упирался таким мыслям, но, как видите, в конечном итоге они превозмогли меня.  — Я говорил вам, что с самой первой встречи вы зацепили меня, и чем больше я сталкивался с вами, тем сильнее восхищался. Я знал, видел, что у вас обо мне не самое лестное мнение, а после того случая и, как вы назвали, недопоцелуя я боялся, что своим поступком окончательно упал в ваших глазах. Но сейчас я безмерно рад, что мне тогда хватило смелости вломиться в ваш дом и почти поцеловать вас. Криденс весело улыбнулся. Холодный свет звезд запутался в его черных волосах и разлился по ним жидким серебром.  — Жизнь скучна без риска.  — И почему меня никто не предупредил, что я живу с таким искателем приключений? — засмеялся мистер Грейвс и, взяв Криденса за руку, переплел их пальцы.