Запрещённый маневр

Утиная охота была простым, но от того не менее интересным видом провождения досуга не только для бедных, но и для обеспеченных семей. В отличии от своих «собратьев», начиная охотой на лисиц и заканчивая соколиной охотой, для утиной охоты не требовалось особых усилий со стороны самого охотника. Не нужно было вставать с восходом солнца, чтобы собраться, надеть надлежащие одежды, отдать приказ приготовить коней, собак или тех же соколов. Все что для неё требовалось — двухстволка и терпение. Особенно пылко её любил отец Криденса, который в молодости славился своей меткостью и умением. Наверно все-таки именно он передал Криденсу этот инстинкт охотника, эту жажду приключений, умение выжидать и порой сдерживать первые порывы. «Плохой охотник преследует, а хороший — ждет», — не уставал повторять он. Быть может, именно благодаря охоте он и научился этому своему внутреннему спокойствию и терпению, которые не раз помогали ему избежать открытых конфликтов и легко уйти от любого спора. Особенно они пригодились ему после женитьбы на теперешней миссис Бэрбоун, любительницы поворчать, а иногда даже поскандалить, когда что-то шло не так, как ей хотелось. Мистер Бэрбоун также часто любил сравнивать охоту с войной, потому что в ней есть свои военные хитрости, засады и ловушки, дабы можно было без риска для себя одолеть противника. На охоте охотники терпят и дикий холод, и палящий зной, они презирают и сон, и негу, укрепляют свои силы, упражняют тело, чтобы оно сделалось более гибким, — одним словом, говорил он, это занятие вреда никому не причиняет, а удовольствие доставляет многим. Криденс исключением не был, поэтому когда мистер Скамандер предложил ему выбраться пострелять, он просто не смог отказаться от такого весьма приятного времяпровождения, к тому же если его компаньоном будет такой отличный стрелок, как этот Скамандер, успевший доказать свою меткость во время их прошлых вылазок. Криденсу нравился мистер Скамандер. Возможно, потому, что в чем-то они были схожи: оба были слегка застенчивы, но никогда не тушевались, были подобающе джентльменам сдержанны и рассудительны, к тому же оба с детства любили утиную охоту, что непременно еще больше сближало их. Так как никто не понимает состояния человека, готового битых шесть часов стоять с ружьём наперевес в холодном болоте и ждать утиную стаю. Никто, кроме стоящего рядом такого же человека. Когда забывается озноб, боль в ногах и спине, дальняя дорога, мировые проблемы и бытовые мелочи, когда ты готов застрелить любого, кто помешает тебе, пусть даже нечаянно спугнув добычу. Никто не поймёт охотничьего инстинкта сыщика, кроме другого сыщика. С охоты они возвращались в приподнятом духе. Мистер Скамандер оживленно рассказывал о своих приключениях в Лондоне, об его магазинчике и просто о интересных случаях из его жизни. Просто удивительно, как пару удачных выстрелов могут вмиг из неулыбчивого и молчаливого человека, каким обычно был мистер Скамандер, сделать разговорчивого и веселого. Он шел бодро, то и дело поднимая блестящие от пережитого адреналина и возбуждения глаза на только начинающие олиствляться ветви деревьев, тихо шелестевшие от порывов теплого ветра. Его щеки пылали румянцем, а с губ не сходила довольная улыбка.  — Кто вас научил так стрелять? — спросил Криденс, искренне восхищенный его умением попадать в движущуюся цель с двухсот ярдов.  — Старший мистер Грейвс, — ответил тот, словив заинтересованный взгляд Криденса, и улыбнулся, будто вспомнил что-то далекое, но очень приятное. — Помню, когда он собирался на охоту, он всегда брал с собой сына, а мы с Якобом тоже так просились, что он разрешал и нам пойти с ними. Мистер Грейвс был очень скрупулезен. За день до охоты он доставал все свои ружья, а у него их было не меньше десяти, и собственноручно начинал их вычищать, проверять на наличие ржавчины или неполадок, которые могли привести не только к провалу охоты, но и к более плачевным последствиям для самого стрелка. Короче говоря, с ружьями он умел обращаться всецело. Когда он объяснял технику стрельбы своему сыну, я старался не пропустить ни единого слова и делать все так, как он говорит. Вот как, думаю, я и научился хорошо стрелять. У меня был хороший негласный учитель.  — Но смею заметить, что, как по мне, мистер Грейвс не относится к ярым почитателям утиной охоты, — заметил Криденс.  — Полагаю, вы правы. Ему больше по вкусу рыбалка, он сам мне в этом признался, — улыбнулся мистер Скамандер, поправив висящее на левом плече ружье. — Я думаю, он предпочитает размеренность и спокойствие, а не взвинченные нервы и запах пороха. Какое-то время они шли в тишине, перебиваемой звонким отголоском птичьих песен и шепотом крон деревьев высоко над головой. На душе было удивительно легко и спокойно, проблемы и переживания, гложущие Криденса в последнее время особенно яро, отошли на второй план, оттесняемые великолепием окружающей природы. Знойный воздух, наполненный ароматами леса, стекал по шершавым стволам буков и грабов и шелестом опадал на сочную весеннюю траву. Криденс сделал глубокий вдох, на мгновение с наслаждением прикрыв глаза. Ему все казалось удивительно прекрасным, в каждом блике солнца он видел тайное очарование, восхищался желтыми пятнышками одуванчиков, огибавших тропинку, по которой они шли, палитрой цветов зелени, голубизной неба, расписанного тонким узором ветвей покачивающихся крон. Он мог бы списать такое свое состояние на удачную охоту, но глубоко в душе он знал, что все это последствия влюбленности. Криденс старался сильно не улыбаться, чтобы не вызвать ненужные вопросы, но когда его взгляд упал на идущего рядом мистера Скамандера, его улыбка сама по себе немного потухла. Тот внезапно показался ему чем-то удрученным, будто его волновало что-то, и он хотел о чем-то спросить, но не знал, стоить ли это озвучивать. А потом, словно решившись и набравшись достаточно смелости, он повернулся к Криденсу и внимательно посмотрел на него. Тому даже показалось, что в его взгляде было слишком много необоснованной серьезности.  — Можно ли мне кое о чем спросить вас? — начал мистер Скамандер неуверенным голосом, и, получив подтвердительный кивок, продолжил: — Вы с мистером Грейвсом… — тут он запнулся, сделав неопределенный жест рукой, будто силясь этим жестом выразить то, что предпочел бы не говорить. Сердце Криденса пропустило удар, а от лица отхлынула кровь, он нервно сглотнул, кинув выжидающий взгляд на собеседника. — Вы с ним поладили? Прошу прощение, если я что-то не так понял, но мне показалось, что у вас сначала отношения не сложились… Криденс моргнул, убирая наваждение, и немного расслабился.  — Да, полагаю, в конце концов нам удалось найти общий язык. Опустив все интимные и, как ему казалось, неподобающие для огласки детали, он поведал мистеру Скамандеру, каким сперва показался ему его лучший друг и то, как его мнение менялось на протяжении их знакомства. Когда Криденс говорил, он старался, чтобы его голос был как можно более бесстрастным, ровным и спокойным. Страх, сидящий где-то в сознании, в самых его закромах, подначивал его быть постоянно начеку и прежде чем что-то говорить — сперва подумать не вызовет ли это какую-нибудь нелепую и опасную двусмысленность, грозящую выдать то, что на самом деле происходит между ними. Но все обошлось. Под конец его рассказа мистер Скамандер, как показалось самому Криденсу, облегченно улыбнулся, откидывая с глаз упавшие волосы.  — Это хорошо. Мистер Грейвс, Персиваль, мой хороший друг, и я знаю, что на самом деле он далеко не плохой человек. Его сестры сегодня на завтраке были абсолютно правы насчет его характера. Он, как бы странно или непривычно это не звучало, застенчивый и порой просто не знает, как себя вести, поэтому скрывается за неприступностью и излишней серьезностью. Я не раз говорил ему об этом, но, думаю, вы уже успели заметить то, какой Персиваль упрямый. Криденс добродушно усмехнулся, почувствовав, как к щекам приливает стыдливый румянец. Мысли о мистере Грейвсе вызывали приятное волнение в груди, мурашками рассыпающееся по коже. Он украдкой прикоснулся кончиком пальца к нижней губе, словно ища застывший отпечаток утреннего поцелуя и силясь снова прикоснуться к нему, ощутить то тепло и нежность, с которой Грейвс припал к его губам сегодня утром в полумраке своего кабинета. Тропинка, по которой они возвращались, вывела их на одну из дорог, пересекающуюся с главной аллей парка Одли Энда. Выйдя на аллею они увидели компанию дам в сопровождении одного джентльмена, мистера Ковальски, который о чем-то увлеченно разговаривал с Тиной, изредка бросая на Куинни кроткие, полные восторга взгляды.  — Почему вы не пошли с нами на охоту? — спросил Криденс у мистера Ковальски, когда они достаточно близко подошли к ним.  — Я не люблю стрелять в живность, — легко ответил тот, улыбаясь.  — Неужели ты думаешь, что твой стейк на ужин умер по-другому? — шутливо поинтересовался у друга мистер Скамандер, похлопывая того по плечу.  — Да, от скуки. Посмеявшись с остроумия мистера Ковальски, прогулку возобновили. Но Криденс, снедаемый воспоминаниями, вызванными разговором о мистере Грейвсе, вежливо откланялся и направился в сторону поместья. Мысли невольно привели его к утреннему разговору, он припомнил все сказанные Грейвсом слова, начиная с его почти признанием и заканчивая ошеломляющей правдой, что все это время крутилась у него под носом и упорно скрывалась и утаивалась как и от него, так и от всех остальных членов его семьи. Подумать только! Хэтфилд-хаус, это роскошное поместье с многолетней славной историей, с чудесными садами и витражом на окнах, вдруг становится их собственностью да и еще при каких обстоятельствах: завещание, написанное незнакомым богатым джентльменом, который на старости лет решил заняться благотворительностью. Прямо сюжет какой-то мелодрамы с элементами сентиментальной комедии для домоседок и пожилых леди с чепчиками на седых головах. С одной стороны, такой щедрый жест противоречил всем уставленным в душе Криденса суждениям, но с другой же стороны, это означало, что его семья будет жить в достатке да и еще, насколько он знал, поместье передается со всем служащим персоналом. Он вздохнул, пытаясь представить реакцию его матушки, когда та узнает подобную новость. Она, может быть, придет в такой сильный восторг, что всей его семье придется выслушивать её чрезвычайно громкие и вульгарные, но непременно радостные восклицания еще очень-очень долго. Криденс подумал о том, в каком неоплатном долгу они будут у самого мистера Грейвса, который вполне мог оставить это поместье себе, так как на момент написания завещания Хэтфилд-хаус не находился в собственности Грейвсов, следовательно им нельзя было распоряжаться и тем более передавать в чьи-то посторонние руки. Свернув с аллеи, чтобы обогнуть поместье с южной стороны и посмотреть на небольшие озера, расположенные в той части парка, на узкую, усыпанную мелкой галькой дорогу, Криденс внезапно столкнулся с мистером Грейвсом и, скользнув по нему взглядом, почувствовал, как жар смущения опалил его щеки. На Грейвсе не было ни фрака, ни жилетки, которые он обычно носил. Тот был в хлопковой простой белой рубашке с глубоким вырезом, обычно прикрывающийся эскотом, заправленной в темно-синие ездовые брюки, рукава были закатаны по локти. Перед взором Криденса открылся плавный изгиб ключиц, красивая шея, широкая грудь, обтянутая тканью, и сильные предплечья. От него так и веяло силой и изяществом, что не могло не волновать и восхищать. Казалось, Грейвс сам смутился такой неловкой и неожиданной встрече, а особенно своим внешним видом, в котором предстал перед Криденсом, поэтому не повременил с извинениями, ссылаясь на то, что недавно купался в озере и как раз возвращался назад, чтобы переодеться. Криденс лишь рассеянно качал головой, показывая будто все понимает, а под конец его речи все же решил заверить его, что все нормально и не стоит так беспокоиться. Подумав, что на озера посмотреть можно и в другой раз, Криденс присоединился к мистеру Грейвсу, так что дальше они пошли уже вместе. Сначала они шли молча. Криденс втайне принимал отчаянное решение, и, возможно, мысли Грейвса были заняты тем же. Вернувшись на главную аллею и пройдя мимо мраморного фонтана, отливающего золотом под яркими полуденными лучами солнца, они снова свернули на отходную дорогу, ведущую к заднему подъезду поместья, со стороны окон библиотеки. И пока смелость не изменила Криденсу, он заговорил первый:  — Мистер Грейвс, я очень эгоистичное существо и, более не в силах медлить, я хочу попросить у вас прощения за все те плохие и, бесспорно, гнусные слова, которые я наговорил вам сегодня. Ища облегчения и оправдания своим чувствам, я абсолютно не думал, что могу задеть ваши. Уверяю вас, я до глубины души стыжусь моих слов, которые, безусловно, были сказаны в сердцах.  — Мистер Бэрбоун… — попытался прервать его мистер Грейвс, но замолчал, словив предупреждающий взгляд Криденса.  — Нет, послушайте. Я поддался страсти и обиде от непонимания и сейчас вынужден раскаяться. Я не могу без стыда вспоминать свое утреннее, неподобающее настоящему джентльмену поведение, мои манеры, выражения, которые я употреблял так грубо обращаясь к вам. Такой пыл нужно было немедленно укрощать и пресекать, но я не смог, поддался моменту, за что приношу свои искренние извинения.  — Вы имели полное право злиться на меня, — покачав головой, ответил Грейвс и заметив, что Криденс уже открыл рот, чтобы возразить, тут же продолжил: — Ваше столь справедливое наблюдение, которое, если помните, вы выразили, встретив меня на прогулке — я тогда ещё возвращался из Лондона — касающиеся того, что я безразличен к чувствам других, признаюсь, меня задело. Вы не знаете, да и вряд ли сможете вообразить, как эти слова терзали меня, хотя прошло некоторое время, прежде чем я опомнился настолько, чтобы признать их справедливость. Думаю, именно они и заставили меня в последствии пересмотреть свое поведение, за что я вам невообразимо благодарен.  — Я, бесспорно, не ожидал, что мои слова могли произвести столь сильное впечатление. И тем более не мог бы даже представить себе, что они были восприняты так. Хотя, признаюсь, тогда я ими хотел задеть вас.  — Без труда поверю. Как вы сами мне сказали, вы полагали, что я лишен всех благородных чувств. Это вызвало во мне бурю эмоций. Не знаю почему, но я не мог смириться с мыслью, что произвел на вас плохое впечатление. Грейвс печально улыбнулся, и что-то в животе Криденса болезненно сжалось, отчего он почувствовал укол стыда и искреннее желание убрать с его губ этот неправильный изгиб.  — Ваши слова лишь в очередной раз доказывают мою вину, — сказал Криденс, поворачиваясь к мистеру Грейвсу. Тот выглядел удивительно свежо. По кончикам его все ещё влажных волос скользили солнечные лучи, а кожа отливала мягким розовым оттенком, и Криденс словил себя на мысли, что невольно любуется им, хочет прикоснуться к нему.  — Полно же, — воскликнул мистер Грейвс, всплеснув руками, — давайте оставим эту тему. Вас просто невозможно переубедить. Вы всегда были так упрямы? Криденс усмехнулся, бросив на Грейвса полный развлечения взгляд.  — Полагаю, это один из моих пороков, который иногда я отношу к своим полезным качествам, — задорно сказал он. — Но я работаю над тем, чтобы моя упёртость не затмевала здравый смысл. На какое-то время между ними воцарилась приятная тишина, но потом, откинув прядь упавших на глаза волос, Грейвс молвил:  — Знаете, думаю, вам следует готовиться к свадьбе, — и, словив удивленный взгляд Криденса, продолжил: — полагаю, вы заметили, как мои друзья смотрят на ваших сестер. И посмею утверждать, что и те в свою очередь не равнодушны к ним.  — Вашей проницательности поистине нужно воздать должное, мистер Грейвс, — улыбнулся Криденс. — Вы удивительно внимательны.  — Не льстите мне. Тут даже самый последний дурак заметил бы их очевидные чувства. Криденс улыбнулся. Ему было приятно знать, что не один он заметил симпатию, витавшую между его сёстрами и друзьями Грейвса.  — Уверен, вы правы. Не могу сказать, что я не рад их возможной помолвке. Мне нравятся мистер Скамандер и мистер Ковальски. Они настоящие джентльмены. Грейвс был не меньше самого Криденса рад помолвке его друзей с такими милыми девушками. И на вопрос не удивлен ли он, он ответил, что с их приездом в Одли Энд уже чувствовал, что это случится, и случится очень скоро. К тому же Грейвс намекнул, что имел с его друзьями разговор по этому поводу.  — Можно ли мне задать вам один довольно личный вопрос? — спросил Криденс, когда, подойдя к заднему подъезду поместья, они остановились в тени акации.  — Попробуйте.  — Вам раньше нравились мужчины? Мистер Грейвс выглядел удивлённым и смущенным таким прямым вопросом, но, внимательно посмотрев Криденсу в глаза, ответил:  — Боюсь, что нет. Поэтому, полагаю, вы можете вообразить себе то смятение, которое я почувствовал при виде вас. Мне было весьма непросто примириться с этим и я долго отрицал свою симпатию к вам даже самому себе. Щеки Криденса залила краска, и он опустил голову вниз, кусая губы.  — Должен признаться, — начал он, почувствовав, что ему стоит оплатить за откровенность Грейвса той же монетой, — я никогда не испытывал интереса к девушкам. Точнее я понимал, что рано или поздно мне придётся выбрать себе спутницу жизни, но, думаю, в глубине души я этому был не рад. К тому же я довольно скептически относился к влюблённым, полагал, что любви как таковой или же и вовсе нет, или она просто слишком редко встречается.  — У вас самые ошибочные представления о любви из всех, что я видел, — воскликнул мистер Грейвс, в негодовании взмахнув руками. — Не могу поверить, что вы действительно допускали такие мысли. Мне всегда казалось, что вы, несмотря на то, что это отрицали, были романтичным юношей.  — Признаюсь, был за мной этот грех, но я все же предпочитаю смотреть на мир через призму интеллекта, а не чувств.  — Похвально, но неужели вам не нравится испытывать ощущения, которых вы неспособны описать разумом, то, что невозможно облечь в слова?  — Я стараюсь избегать того, чего не понимаю здравым рассудком, или, как вы выразились, не могу описать словами, — объяснил Криденс, замечая, как в глазах Грейвса на миг вспыхнуло что-то похожее на горечь, но она потухла так же быстро, как и появилась. Вместо неё его взгляд зажегся интересом, смешанным с каким-то жгучим трепетом, заставившим Криденса содрогнуться и невольно податься вперед. Он почувствовал почти болезненное желание оказаться ближе, так, словно одного присутствия Грейвса было мало, настолько мало, что от этого дрожал каждый нерв, желая лишь прикоснуться, снова ощутить утраченное тепло и знакомый всплеск волнения, связывающий тело приятной истомой.  — Из множества слов не сложить прикосновения, — внезапно задумчиво прошептал мистер Грейвс, и Криденс почувствовал то, как его пальцы коснулись его ладони, мазнули по костяшкам, посылая по коже сладкую дрожь. Он вздрогнул, как от удара, и опустил взгляд на их руки, силясь запомнить то, с какой нежностью, мягкостью, осторожностью прикасался к нему Грейвс, так, будто боялся своим прикосновением причинить боль. Криденс поднял голову, тут же поймав взгляд мистера Грейвса, пылающий и волнующий, вызывающий горячую волну томления. Не отводя глаз, Грейвс качнулся, обдав губы Криденса теплым дыханием, но потом, будто опомнившись, резко отстранился, сжав челюсть с такой силой, что на скулах заиграли желваки. В его взгляде промелькнуло сожаление, досада, граничащая с отчаянием. Криденс гулко сглотнул, облизав губы. Желание поцеловать сводило с ума, оно было неодолимое и невыполнимое одновременно. Ноющий страх не позволил пойти на поводу у прихотях ни одному, ни другому. Вместо этого Грейвс еле слышно прошептал:  — В полночь в моем кабинете. И, резко развернувшись, быстро зашагал прочь, так, словно боялся, что если помедлит, уже не сможет уйти.

***

Нет ничего красноречивее безмолвных прикосновений. Криденс впервые осознал всю ошеломляющую истину этого выражения. Все в нем трепетало лишь от понимания того, что он не безразличен мистеру Грейвсу, что тот испытывает такие же порой мучительные, но ясные чувства, как и он сам. Он дивился тому, что до сих пор с трудом верил в то, что происходящее между ними не какой-то безумный сон, а его реальность. После поспешного ухода мистера Грейвса, Криденс ещё долго бродил вокруг поместья, пытаясь прийти в себя, отогнать навязчивые мысли о просьбе — была ли это просьба? — Грейвса, то, каким сломанным, но полным надежды и нетерпения голосом прошептал он. Вечер приближался слишком медленно, возможно, из-за того, что Криденс просто не знал, что делать и куда себя деть. Ожидание никогда раньше не тяготило его, так как терпение было одной из его сильных сторон. Но сейчас он изнывал от нетерпения, ему даже казалось, что время назло ему еле-еле ползло по циферблату его часов на прикроватной тумбе, жалобно скрипя секундной стрелкой. Это слишком походило на одержимость, на болезненную одержимость, когда хотелось всего и сразу, когда отсутствие тепла тела рядом вызывало непреодолимый зуд, когда все естество отчаянно желало снова оказаться в объятиях, почувствовать сладостное прикосновение знакомых рук, ощутить трепет чужих губ, когда они скользят по коже. Поэтому спустившись на ужин, Криденс уже пребывал в таком волнении, что так и не смог заставить себя поесть, и, ловя на себе обеспокоенные взгляды сестер, лишь пожимал плечами и отшучивался. Его нервозность усилилась ещё больше, когда в десять часов, пожелав друг другу спокойной ночи, все разошлись по своим комнатам. Криденс тоже поднялся к себе. Комната встретила его холодным мраком, на полу лежало лунное пятно, отражающееся бликами на раме зеркала и серебренном окладе циферблата часов. Вздохнув и сев на край кровати, он запустил в волосы руку, силясь успокоить гулкое сердцебиение, из-за которого мелко подрагивали пальцы. Криденс не чувствовал страха, в нем парадоксальным образом смешалось волнение и непреодолимое рвение, граничащее со страстью. Они дурманили, опьяняли, будоражили, заставляли то и дело облизывать сухие губы. С каждым ударом часов Криденс все сильнее нервничал. Наконец все дошло до того, что, не выдержав, он вскочил на ноги и метнулся сначала к зеркалу, пытаясь вглядеться в силуэт, чтобы поправить волосы и одернуть одежду, а затем подошел к двери. Аккуратно надавив на холодную ручку, он, стараясь не создавать много шума, вышел в коридор. Свечу Криденс еще потушил сразу же после того, как зашел в свою комнату, чтобы не вызывать лишнего подозрения у слуг, которые, помогая приготовиться ко сну остальным гостям поместья, вполне могли заметить полоску света под дверью. Конечно, в этом не было ничего страшного на самом-то деле, но осторожность никогда не бывает лишней, особенно в сложившийся ситуации. Выйдя в коридор, Криденс воровато огляделся и пошел к лестнице, чтобы, спустившись на первый этаж, перейти в другую часть здания, в нежилую часть, и по другой лестнице снова подняться на второй этаж. Дорога до кабинета не заняла более пяти минут, и по прошествии этого времени Криденс уже стоял напротив нужной двери, всем телом дрожа от смятения. Вокруг было тихо, отчего казалось, что и внутри помещения никого в априори быть не должно. Но все же, набравшись смелости, Криденс слегка постучал перед тем, как потянул дверь на себя, ступая в кабинет. На столе в лампадке тлела свеча, насыщая комнату оранжево-золотым светом. Портьеры на окнах были предварительно задернуты. Мистер Грейвс неподвижно стоял возле стола, оперевшись на него бедром, его руки были сложены на груди, а голова опущена, отчего казалось, что тот дремал. Но как только Криденс, прикрыв за собой дверь, вошел, он резко выпрямился, будто только этого и ждал. Их взгляды встретились, оба были смущенны и хранили лихорадочный блеск нетерпения.  — Вы рано, — нарушил молчание Грейвс.  — Не мог больше ждать, — молвил Криденс, изо всех сил пытаясь скрыть в голосе дрожь. Правый уголок губ мистера Грейвса дернулся в полуулыбке, а сам он, оттолкнувшись от стола, сделал шаг вперед, сцепив руки за спиной, и остановился, выжидая.  — А вы, оказывается, нетерпеливы. Я, если честно, всегда полагал, что сдержанность — ваша сильная сторона, — в голосе Грейвса Криденс уловил четкие нотки добродушного развлечения и даже подивился, как тот вообще может шутить сейчас, когда они ходят по острию ножа.  — Не в этот раз. Взгляд Грейвса внезапно посерьезнел, Криденсу даже показалось, что он потемнел, но, возможно, это была лишь игра скользящих по стенам теней. В воздухе повисло напряжение, потрескивающее на кончике пламени свечи, но оно разбилось, вырождаясь в необузданную страсть, когда, поборов смятение, страх, неуверенность, разломив стены предрассудков и самонадеянности, лишь повинуясь порыву момента, юношеской пылкости, они бросились друг к другу, тут же сталкиваясь губами, с головой окунаясь в завлекающую бездну вожделения и плотских пристрастий. В глазах потемнело, ноги подкашивались от нахлынувшего враз возбуждения, какой-то нестерпимой, сладчайшей радости, торжества, катающегося меж двух пар сомкнутых губ. Руки жадно блуждали по телу, зарывались в волосы, оглаживали линию челюсти, шею, пытаясь за раз охватить все, почувствовать все, прощупать каждый изгиб чужого тела. Поцелуи сводили с ума, туманили голову, охмеляли рассудок, казалось, что враз все в мире стало неважным, мизерным, глупым и бессмысленным. Все, что действительно было важным, находилось здесь, в этой комнате. Оно незримым призраком витало в растопленном жаром тел воздухе, скользило по влажной от пота коже, путалось в переплетенных пальцах, в складках одежды, в горячем дыхании. Криденс больше не чувствовал себя единым целым. Ему отчаянно казалось, что его кожа существовала только там, где её касались руки Грейвса, оставляющие после себя горячую, вкусную боль. Он сам жался к нему, целиком окунаясь в их грехопадение, захлебываясь сладостью губ, теряясь в ощущениях какого-то дикого ликования, исступленного триумфа. Все в его теле тряслось мелкой дрожью, изнывало, рассыпалось, а он только сильнее цеплялся пальцами за плечи Грейвса, продолжая целовать его, жарко, влажно, порывисто, силясь навсегда запечатлеть губами момент абсолютного счастья, до краев наполненного вожделением и похотью. Страсть поглощала стыд, возбуждение распаляло и будоражило кровь, желание, бурлящее в венах, застывало в обрывках слетающих с приоткрытых губ стонов. Говорят, утолять жажду — одно из самых острых наслаждений, но откуда же было знать, что наслаждение может быть таким палящим, жгучим, нетерпеливым. Криденс был уверен, что сходит с ума. В голове звонким колоколом билось лишь одно единственное слово «еще», так, словно ему было все мало, словно внутри него разразилась какая-то сосущая, жадная утроба, требующая больше, больше рук, больше прикосновений, больше поцелуев, больше наслаждения. Безумно хотелось ближе. Настолько, насколько это вообще возможно. Губы Грейвса обжигали, оставляли на коже ожоги, бутонами распускающиеся по изгибам ключиц, по линии острой челюсти, по длине шеи. Они пекли, как раны, возбуждали, как касания, опьяняли, как вино. Глухие, порой рваные стоны стыли в горле, царапая и щекоча горящие внутренности. Безрассудство — единственное слово, способное описать, то, что сейчас происходило. Криденс отчетливо понимал это, но это понимание так и осталось где-то в закоулках затуманенного возбуждением разума, затерянное между сочными звуками упоенных поцелуев и шороха слетающей одежды. Распаленные, покрытые бронзовым пламенем свечи тела остервенело жались друг к дружке, пальцы жарко и ненасытно скользили по блестящей, влажной коже, дыхание, вырывающееся из часто вздымающейся груди, тяжелело с каждой минутой, тлело в духоте пыла. Необратимость одуряла. Фитиль динамита уже загорелся, и это лишь вопрос времени, когда прогремит взрыв. Криденсу внезапно стало понятно, что чувственное наслаждение, в плену которому они так легко отдались, только подлило масло в огонь. Он понял, что пропал. Познав блаженное сладострастие, Криденс осознал, что всегда будет хотеть испытать его снова, что легких касаний пальцев будет недостаточно, невзначай брошенных взглядов тоже. Теперь ему всегда будет хотеться прикасаться к мистеру Грейвсу вот так вот разнузданно, жадно, всласть. Открыто и вседозволенно. Теперь он всегда будет ненасытно жаждать снова ощутить на себе его запах, дыхание, губы, слышать надрывной шепот и глотать его стоны. Это осознание зудяще тянулось в груди, перехватывая дыхание и пережимая горло приступом влюбленности, такой чистой и нетронутой, такой диссонирующей с происходящем с ними, что хотелось выть от переполняющих тело чувств. Каждая клетка трепетала от рассыпающегося по коже упоения, сердце тяжело билось о грудную клетку, взгляд заволокло дымкой удовольствия. Невозможно с достоинством и изяществом кричать от наслаждения, а Криденс если и не кричал, то во всяком случае с такой силой прижался к губам Грейвса, что крик замер глубоко внутри, вырвавшись наружу лишь слабым отголоском вцепившихся в плечи, дрожащих пальцев.  — Я боялся, что вы не придете, — выдохнул в губы Криденса Грейвс.  — А я боялся, что не дождусь, — надломленно прошептал тот. Огонек свечи, вспыхнув в последний раз и отразившись на коже мазком золота, померк, погружая комнату в густую темноту.