Преломление

Годы 365-366 Истинного Исчисления

* * *

      Прожитые дни струятся мыслью на ладонь, в отблесках металла изменяя суть. Из сомнения, чуть невпопад, нестройно – точно эхом времени, в заветную минуту вдруг не протянувшего руки. Взор не обращён к снегам и фонарям. К заметённым крышам, площадям, проспектам. К небу, чья темнеет синева между танцем звёзд, вдали от суеты, непонятной жившим только на земле.       Взор потерян – и порой ошеломлён неведомым. Размышлением крадясь, неторопливо, по изящным, строгим линиям из бронзы, вновь нетерпелив – и опечален, горд. Пойман жадно блеск мягких переливов. Острые изгибы, плавный переход. Равновесие, симметрия частей. Половины-близнецы, сомкнутые в легендарный молоток. Он есть сила, порождённая Законом. Власть, по справедливости вершащая судьбу. Голос воли самого Владыки и его могучая, неумолимая рука…       Но в её руке, пока столь маленькой, по-детски робкой, всеми узнаваемый сигил Судьи только оберег, обет и путь слуги, отражённые в прямоугольнике жетона. Бронзовый – ученика, – не золото. И без буквы в отличительном числе.       Она прячет драгоценный знак – ближе к сердцу, в потайной карман чёрных, точно мрак, одежд с охряной полоской на воротнике. Оправляет пряди вьющихся каштановых волос – не собрать ни в косу, ни в пучок, ни в хвост: слишком непослушны, слишком коротки. И спине недостаёт необходимой прямоты. И не твёрд, как до́лжно, ясный взгляд. И излишне любопытство в нём.       "Охраняя себя от мира внешнего, только так мы сохранили мир каждого из нас…"       Пламенеет кровью налитый висок – и, как будто повторяя пульс, капля алого стекает по губам.       "…Помни, Далила. Обещай мне".       Учитель чуть ворчит, прощаясь.       Последний миг. Последний, тёплый, вздох.       Вновь тихо. Только горечь на устах от беспрестанного блуждания по кругу в попытке превозмочь. Не сдаться. Преуспеть. Но, поднимаясь над собой, как никогда почти не ощутить себя порой, и, вероятно, потому стал новой горсткой пепла подле ложа ещё один листок календаря.       Однако день и ночь остались тем, что всё ещё возможно измерять огнём свечи. В сей сонный час фитиль потушен, уступая место лунам. Сквозь облака едва заметен их холодный, мягкий свет – больнее резь в глазах и тяжесть век. Или виной тому иссушенная – тихо, втайне – прогорклая река из слишком гордых слёз?       Она поглаживает бережно перо, остановившись подле кафедры и возвратившись к ученической скамье. Касается страниц в открытом фолианте, исписанных до невозможности листов. Так много нужно сделать – и понять. Найти в себе привычку. Или отклик. Сплетать сигилы, насылающие смерть, без дрожи и упрёка естества. Держать, не оробев, свой первый в жизни меч, кнут, лук, копьё. Неясное, болезненное, чуждое – как подобает лучшему из лучших – сложить с неколебимою покорностью не только на письме и вслух, но также чувством, мыслью и поступком…       А если всё же нужно нечто большее, чем отвязаться от родных корней? Едва заметно дрогнули уста, чуть побледнев. Задумчивый, бессонный взор заволокло тревогой – и лёгкой тенью вслед за страхом бесшумно промелькнул восторг. Здесь всюду множество дверей, но каждая с замко́м, под бдящим, жёстким, непоколебимым оком – путь к Знанию, что беспощаден и порой жесток. Пусть ключ к нему не есть успех, талант, а Время, равное терпению и такту. Пусть лишь тогда умение и навык однажды – наконец-то – станут мастерством… Дарующий крыла, которым равных нет, он, несомненно, стоит требуемых жертв.       Она стирает каплю о рукав. На чёрной, плотной ткани вновь остаётся только мимолётный и прозрачный след.

* * *

      Стены Суда Тунона молчат, но не умалчивают. Словно в сговоре свет, тень, стекло и камень. Слишком гулким эхом из толпы раздался вновь жест неаккуратный, опрометчивый слог. И пронзило чувством пустоты пространство. И спустилась смолянистая, пронзительная тишь. Только шелест выдохов и вдохов слышен, что обманчиво ровны и глубоки. Только обращённый в воздух виден взгляд: от смятения до сдержанного страха. Исчезает эхо. Оживлением робким чей-то кашель краткий, осторожный. Где-то вкрался шепоток за шепотком. Вновь вокруг движение и голос… Но, возможно, – если верить слуху, – тот, чей нрав был обличён, встретил в столь необычайный миг бездны лик чернильный за своим плечом.       Ей пока не довелось узнать наверняка, отделить фантазию от правды. Любопытство спорило с благоразумием, взгляд задумчиво блуждал между серым тряпичным медведем, мягко обнятым рукой, и узорами на мраморному полу. Иногда – касался отражения. Нет ни странной тьмы, ни призрака вины. Толика досады. Мысли неопределённой ход, отстранённый от всего вокруг. И, немногим чаще, чем уместно думать, интерес к вратам, ведущим в зал Архонта.       Заперты. Которую из тысячи секунд?..       – От большого знания может случиться большая беда. Ты ведь ещё ребёнок. Всему своё время, – исполнен напряжения безответный миг. – Твои учителя в Гильдии поступают по-другому?       Далила не видит лица куратора Аделины, однако ощущает её тревогу сокрытой за бледною улыбкой на губах. И, вероятно, между медно-рыжих дуг бровей вновь обозначилась морщинка. И размышление, может быть, темнело в радужке очей – зелёных, как дремучая листва… Но, несомненно, проступили ярче на носу веснушки – пусть милые, но не способные развеять сухость зрелых лет в харизмы не лишённых, молодых чертах.       – Только с теми, кто того заслужил, – угрюмый тон чуть потеплел от нотки гордости. – "Талант должен течь, как река. Нельзя чинить ему преграды". Так говорит учитель Килан. Так у нас… у них… принято.       – А если река выйдет из берегов?       Крепче сжаты лапки мишки в тоненьких ладонях. Медленно поглаживая их, медлит ли с ответом? За попыткой потянуться, не вставая, – замирает вдруг. Прикушена губа. Чуть сощурен от незримой жгучей боли взгляд, но, как прежде, ясен, чист и ярок, с не угасшим своевольным огоньком, блеском устремления, соблазна, что порой не ведают препятствий вопреки любым испытанным кнутам.       – Очевидно, произойдёт потоп, – сказано ровно то ли в насмешку, то ли всерьёз…       …лишь в заведомом несогласии, тенью, чуть заметно проснулось сомнение.       Редкий шанс образумить дитя.       – И как же в таком случае…       Она вдруг умолкает, за Далилой вслед отметив шорох в петлях, непроницаемо встречает то, как мерно ожили врата. Люд устремился в холл, и всё внимание подопечной как будто увлеклось игрою форм и цвета в нарядах состоятельных дворян.       – Ну что ж… – куратор быстро, в недовольстве одёргивает свой мундир. – Пойдём, нас ждут.       Далила поднимается с пустой скамьи, кивнув рассеянно в ответ. Привычке супротив, вдаль уходящую толпу не провожает любопытством. Чуть торопливо прячет тряпичного друга в гильдейской тёмной сумке меж свитков, книг, исписанных листов. Ни разу не моргнув, всё ближе наблюдает то, как на двустворчатом массиве черней становится густая чернота. Как будто никого за приоткрытой щёлкой двери: так холоден и равнодушен в зале свет. Но, наскоро окинув сей простор, робеет взгляд. На миг, едва не замирает у порога шаг. Пусть поступь всё ещё легка и должное ученику достоинство, наперекор плетям, не сделалось утраченным в спине, Далила опускает голову в забытом за познанием места своего бесспорном послушании, – перед Архонтом Правосудия представ. Столь пристальный, до невозможности что-либо выпустить из виду, холодный, как полярный лёд, с неумолимой строгостью суждения, казалось бы знакомый взгляд, – был нов ей и, возможно, потому лёг тяжестью на хрупкие ребячьи плечи. Но сколько впереди ещё неведомых оттенков? Крадётся по белёсой шее страх – и тлеет неизменно интерес в глубокой синеве очей, почти неосторожно оживившись.       – Мне доложили о твоём непослушании, Далила. На сей раз оно привело к нарушению устава, – меж тем, пронизан голосом Архонта зал; твердо, спокойно слово и веско. – Ты проникла в отдел библиотеки, к которому доступ младшим ученикам категорически запрещён. Объяснись.       Усилие приложив, минуя безучастность Вершителей, она встречается с ним взглядом. Белой Маски черты привычно строги, привычно источают бесстрастие, но будто сделался жёстче надбровных дуг суровый изгиб.       – Ну же, – забрюзжал скрипучий баритон поодаль, – тебя не слышно, негод…       Единственная фигура, стоящая на гостевой трибуне, замолкает на полуслове пред мимолётным, но испытующим взором Архонта. За хиленькою и седою бородой лишь дёрнулись затем уста, без звука, и утвердилось озлобление в лице. Сверкают вновь подслеповатые глаза – и жаждою возмездия, и гневом…       …и всё оно имеет безраздельною причиной её одну.       – Я только хочу добавить, мой господин, что уж если вы не найдёте на неё управы, то никто другой и подавно, – негромко отмечает, улучив момент, старик. – Я в этом уже убедился. Это уже не первый раз. И глядя на то, как эти болв… – усердней в парапет впились кривые пальцы, – её наставники с ней борются, клянусь, что не последний!       Он смотрит с проблеском надежды на Судью. Не рдея яростным негодованием боле, небрежно отирает шею, лоб углом багрового наплечного платка. Удержан тонкий нерв, но жила ярко бьётся на виске, хранит свой раздражённый пульс в глубоких бороздах морщин, в прищуре.       – Как я ждал вашего возвращения! – упомнив за отсутствием Архонта не дни, а месяцы несправедливых мук, он покосился на дитя, в неудовольствии. – И далеко не я один, уж будьте уверены. Даже наш уважаемый… – вдруг спохватившись, затихает вновь.       – Тебе слово, ученица, – невозмутим, как прежде, Лик Внимания.       Что можно здесь сказать?.. Она не поднимает взгляда, но будто смотрит в пустоту. Во сложенных, опущенных перед собой руках нет ни догадок, ни ответа, но лишь привычка ощущать в спокойном, скромном соприкосновении кистей безмолвие ненужных мыслей, помыслов и чувств.       Чуть сжаты пальцы пятернёй. Ладонью. Мгновения кажутся часами немоты, и только образ совершённого – и любопытства, робости наперекор; и, сквозь сердечную растерянность, восторга, очарованию бескрайних знаний в унисон, – окутывая как туман, легко скрывает времени необратимый такт…       Но слишком прозорлив холодный взор, что властвует с недосягаемых, как горизонт, высот.       Стыд подступает к горлу – но поднята спокойно голова. За своенравную гордыню, за несдержанность безмолвно дан упрёк перед бесстрастной, необъятной сущностью Архонта, и льётся откровение слогом ровным, не умаляя ни смирения, ни смутного уразумения вины. Но, что бы ни случилось в тот злосчастный день – пусть искушение, пусть тяги к знанию порыв, – запретного ни разу не коснулись руки, лишь переплётов, фресок – мимолётный взгляд.       – Вздор! Чепуха! – громче скрипя баритоном, вторгся вспыльчивый нрав. – Нужно быть не в своём уме, чтобы поверить, будто ты не стала бы читать этих книг! Ты же суёшь свой длинный нос везде: и куда можно, и куда нельзя! Будто правила писаны для всех, кроме тебя! Каким олухом нужно уродиться, чтобы поверить в то, что ты не воспользуешься обстоятельством, начихав на них!..       Чуть насупились каштановые брови, приоткрылся тонкий детский рот…       – Тем не менее, Фирлис, дверь вы не закрыли, – с примирительной улыбкой, Аделина между ним и юной ученицей пресекает вероятный спор.       – Не надо этих тщедушных намёков! Если бы ты, моя дорогая, увидела, как старого доброго Мерелия хватил на лестнице приступ, то вполне могу представить, что, окажись на моём месте, такая молодая и прыткая, ты поспела бы везде… А он, кстати говоря, нёс фолианты! Наиценнейшие, позволю заметить! – в довесок к возмущению пронзает трость воздух; сощурены недобро светло-голубые очи: – Я даже не удивлюсь, если эта настырная хулиганка своей магией…       – Тишина!       Повелителен негромкий тон Архонта и гремит, подобно раскату грома. Всякий голос, шелест и шорох, – всё умолкло кругом. И конфликт незначительно, но поник.       – Согласно закону Кайрос, в отсутствие доказательств у истца суд может выдвинуть ему обвинение в клевете. Не забывай об этом, старший библиотекарь Фирлис, – отмечает господин его. – Я вменяю тебе в вину некомпетентность. Непозволительно человеку твоей должности допускать такую халатность. Причины твоего затруднения вызывают, несомненно, сочувствие, однако не могут послужить оправданием. Но, – многозначительно, на миг, он держит ударение на слове, – твои былые заслуги, твоё образцовое служение нашему делу достойны особого внимания с нашей стороны. Я выношу тебе предупреждение, Фирлис. Оно первое, но оно же – последнее. Это ясно?       В удивлении, в испуге округлились очи старика. Лихорадочный кивок – ответом, как и безысходный вздох, устало обронённый с уст. Но, спустившись вниз, вновь вспыхивает взор и искрою гнева, и волнением – от не увядающих надежд и грёз.       – А что до тебя, ученица, – продолжает, между тем, Архонт. – Я ценю твоё стремление стать эффективным агентом Суда, но мне неприятен тот факт, что ты продолжаешь позволять себе пренебрегать правилами ради удовлетворения своих амбиций и желаний. Однажды этот путь может привести тебя к беззаконию, и никакого оправдания не сыщется, чтобы я помиловал тебя, – оживают Маски черты едва различимо, наделяя особой суровостью строгие линии: – Суд недоволен тобой. Меру дисциплинарного наказания я поручаю определить твоему куратору. Постарайтесь впредь не разочаровывать меня. Все свободны.       Отвесив коротко поклон, ни лиц, ни чувств вокруг не различая боле – лишь в памяти потусторонний гул и бездны след, тот расстилающийся, точно тайной мироздания, чернильный мрак и молотка необычайно чистое сияние – и вспоминая в Лике призрачные перемены, не уловимые ни зрением, ни чутьём, Далила в размышлении покидает зал.

* * *

      Щиплет в глазах, до рези. Тяжестью налиты веки. Всякой усталости наперекор собраны в предложения наспех услышанные слова. Но не будь столь важны, увлекательны теоремы, разум всецело отдался бы сну.       Однако замкнут голых стен квадрат – и круг, неровно сложенный умом.       За кругом круг. За кругом – новый круг. Их много. В них – нет ничего…       Жест лекторских, чуть обелённых мелом рук – как взмах изящного крыла. Блистает красноречием баритон, и где-то в глубине тонов ей слышен тёплый, как мурлыканье кота, знакомый звук – неспетой колыбельной песнь. Мелодия.       …нет ничего, что отворило бы столь равнодушно запертую дверь.       Так тихо, так страшно огонь фонаря всё тает и тает в ладони.       Потёрты веки вновь. Вновь выведен расчёт. Сомкнулись линии в талантливо составленный чертёж.       Так много света – и гнетущ кромешный мрак. В движении нет движения, жизни – в ускользающих часах. Квадрат стал кругом, сложенным из сломанных углов. Круг заострился сущностью квадрата. Весь мир внутри вдруг уместился в точку, поставленную в сокровенном полотне чужим пером в чужой руке – и, вероятно, только по случайности. Она настойчивее гонит сон. Прочь всё, что раз за разом выстилало путь ко дну, от самой мелкой мысли и ничтожного желания до веры в исключительное допущение уверенного безгранично взгляда своего. Не слышать боле свист плетей как брошенного свысока упрёка. Не ощущать, не видеть стен, что созданы лишь для презренных, неугодных, и не играть с бесценной нитью, которая дарована судьбой.       "Суд недоволен тобой".       Неудовольствием темнели невозмутимые черты Архонта.       Линейка вдохновеннее приложена к листу. Легло условие тончайшей полосой угля. Простёрлась грань из точки в точку, и нужно лишь немного, чтобы…       Поторопившись вновь, откладывает. Исправно прилежанием сглажено проворство, и словно медленнее, до преступного неспешно, звучат опостылевшие в одно мгновение прекрасный баритон и чудный острый слог. Такт сбивчив несказанно пытливого ума, душевного движения. Там, в глубине, за черепной коробкой и в груди, отчаянный, угрюмый слышен клёкот – и осторожность сквозь потерянность и скуку, как звон упавшего стекла.             …за кругом круг. За кругом – новый старый круг…       Но что-то, может быть, осталось незамеченным? Вдруг сделалось забытым? Во всём, известном наперёд, – или в себе самой.       …и безысходности, и нетерпению наперекор.       Далила невзначай бросает взгляд по сторонам, выискивая не ответ, но интерес. С сокрытою опаской, ненароком иные лица пойманы вниманием – их, новых братьев и сестёр, таких же, как она, учеников. Скептично пробует на вкус столь чуждых слов пространный звук, туманно сложенный с действительностью смысл; неловко – осознание того, сколь чувствует себя дремучей здесь, беспомощной...       Оглядывает мимолётно класс. Украдкой. Все разных возрастов, но старше, и между этих отроков, чьи взрослыми становятся черты, себя встречает в отражениях – на вид – как будто малышом, а не ребёнком. Что доводилось наблюдать, вплетает медленно в воображаемый рисунок. Богатую палитру предприимчивости. Оттенки дружбы, безразличия, соперничества. Сумбур из острых шуток, подозрительности, плутовства, амбиций и интриг. И, незначительно, бесчестия зловещий тон, вражды, чей отпечаток тих, едва заметен.       Насколько искренны они, неведомые, и сколько в каждом тайн, противоречий?.. Она по-прежнему не знает ничего, и оттого лишь силится понять, порой. То путает их имена, то предаёт забвению – согласно древнему гильдейскому обычаю. Но здесь, в Суде, не находя в своих стремлениях ни глупости, ни порицания, ни трат, а только сделавшейся важной часть пути, почти готова подойти, признать… и, будто равнодушная, не подступает ближе. Возможно, от гордыни – дурманом предрассудков отвратившись? Одним неброским словом за спиной, в случайной жалости, с иронией без злобы, он обозначился на чьих-то молодых устах, вспорхнул… и не исчез. Что довелось увидеть этим людям в той, кого они прозвали Синеокой? Замкнувшуюся – на себе, в себе? – девчонку, которой не узнать ни детства, ни ребяческих страстей. Чудаковатое дитя, пропущенное через жернова безумных отщепенцев-стариков – их убеждений, выгод, прихотей и скук. Талантливого, умного, занятного, но всё же безнадёжного ученика.       Их правда будто только там, где есть желаемое. Но, вероятно, где-то существует грань, которою себя к ним можно обратить, подобно чистым, непредвзятым зеркалам?       Усердней погрузившись в чертежи, она чуть хмурит взор. Случись то в Гильдии, ушло бы, бестолковое, забылось. Лишь тотчас же вернись к трудам ушедших в вечность идеалов-мастеров – под тихий рокот хвойных древ, бумаги шелест, под скрип пера да зачарованной свечи спокойный свет. Раздался бы знакомый альт и непреложный, словно истина, совет: "Лишь выстави умеючи барьер. Есть искуситель, недруг всякий человек"…       И льётся звонко в памяти вода, спускаясь тонкою рекою с гор. От запаха чернил Оберегающих вдох замер наслаждением, во вдумчивой тиши попутно уловив спокойный, тёплый аромат пергамента. Чуть слышен где-то шорох наскоро читаемых страниц – и шёпот. Не различить ни настроения, ни слов, но этот голос… Наставник Килан. Снова нараспев. Как будто…       – Эй, – вдруг в бок толчок и слог, почти шипение, над ухом. – Очнись.       Она почти не отвлеклась на оклик, завидев собственный, исписанный искусно лист – ту линию ужасно безобразной толщины, испортившей чертёж едва не поперёк. Коснулись пальцы взвывшего виска. В том, как прикушена губа и как блеснули раздражением очи, нет ни попытки утаить досады и вины.       Однако – вдруг бледнеет светлое лицо. Недоумением темнеет взгляд.       – Я вижу, одним персонажем в моём собрании сочинений и поклонников стало больше. Этот – из числа сновидцев, – строга и холодна насмешка; улыбкой оживился класс. – Мы или держим себя в руках, или нам здесь делать нечего, Далила. Это касается всех без исключения. Итак… на чём я остановился?..       Как прежде, лёгок над доскою взмах изящной лекторской руки. Как прежде, каждый ученик внимает сказанному, лишь напоследок несерьёзно поглядев на Синеокую.       Она не видит их.       Всё – лист. Всё – беспокойство. Непониманием стынет кровь, затем – горячится поиском. Неколебимо точен мысли, образов рельеф – и голоса учителя, и слов его, и жестов. И собственной, ведущей безупречно уголь, кисти. И…       …пустота.       Нет ничего.       За кругом…       Неизвестность.       Победа ли усталости? Быть может, сумасшествия?..       Однако замкнут голых стен квадрат.       Далила гонит прочь туман, надёжно сотканный из страха, вдруг дрогнувшей рукою взявшись за перо.

* * *

      Она сжимает, разжимает непрестанно до скрипа чёрной кожаной перчатки, до треска сухожилия и кости кулак. Вновь слышен издали надрывный крик. Вновь за спиною просвистела плеть. Гармонии истошных голосов пронзительно играют ужас, страх, смыкаются в своём кошмаре с возвышенным и низменным отчаянием, где правят бал безжалостность и боль. Она не останавливается. Не затыкает, как когда-то, уши. Не вспоминает той безудержной тревоги, переходя порог прохода, за чьими сводами путь предстаёт прямою, узкой, бесконечною кишкой. Сквозь темень, между серостью и сыростью, как караван горящих равнодушием глазниц беззвучно тлеет угнетённый свет и отзывается молчанием в душе. Нет ни искры в огне его, ни жизни. Лишь жар, что сделал хлад вокруг как будто затхлым, липким и мрак сгущает в такт. Но, движимая пламенем, её высокая, худая тень не утопает в этой пустоте. Преследует, как некогда отторгнутое прошлое. Неумолчный немой, чей проницателен и беспощаден взор…       Оно нагнало за конечным поворотом. Иным, но будто бы её лицом. Под стон петель, раздавшийся напротив. Их четверо. Цвет ночи, золота и крови с чужим пятном необычайно грязной белизны.       Вершитель. Приставы.       И заключённый.       К его едва стоящей на ногах фигуре недолгий обратился взгляд. В изорванном до наготы тряпье, неладно скроенный из кожи и скелета, с клеймом позора на синеющей щеке юнец, как все терзаемые и истерзанные, не отводил залитых по́том глаз. Сместившись, обрамила глубже тень черты, и муть зрачков блеснула непокорством, однако образ их невольно вторит голосу мольбы вдали. Унижен, изувечен – сломлен, подобно тысячам из тысяч, здесь, где опускалось замогильное затишье, однако то, что было, не могло уйти, и, долго утихая, эхо умножало всё, взвывая эпитафией в цепях.       Порой в застенке смерть есть наилучшее из всех чудес…       …и горе тем, кто упустил свой шанс.       Таким, как ты?       Она ступает без оглядки, с прежней выправкой. То, что червиво, сделалось давным-давно мертво. Пыль под подошвами её, служителя Суда, сапог. Однажды – и навеки – лишившийся значений, смыслов прах.       Соратников-друзей. Твоих учителей. Освободителей. Их захватили в ту седую ночь. Ты говорила так охотно, помнишь?       Внимание поймало скол в камнях. Почти истёртое пятно подпалины. И словно вновь улавливает нюх, как пламенели собственные кожа, грязь, сукно и кровь… Её последняя попытка. Верная возможность.       Осознавая неизбежное, сбежать. Живым отсюда не уйти. Но, зная, не желала то принять.       Одёрнут дрогнувший воспоминанием нерв. Им воздалось по справедливости…       …Владыки. Но не тебе, грабитель Рин из Призрачной Косы. Твоя, одна твоя вина в случившемся.       Взгляд твёрже устремляется вперёд. Всё изменилось – милосердием Его. Всё обрело разумную внутри, глубокомысленную форму. Агент Суда, она иначе чует смрад карательной руки и всякое, идущее от сердца, чувство. Застывшим беспристрастной маскою лицом встречает ложь и правду, невиновность и вину, неисчислимые оттенки серого, деля, во имя Кайроса, на чёрное и белое…       Но отчего же, вновь, укрыт испариною лоб, а пятерня, без надобности, приглаживает рыжий шёлк волос?..       Она стоит, забывшись, перед дверью, но открывается сама собою та, и хладно-золотистый свет, как тонкой нитью – лезвием? – коснулся глаз.       Шаг замер, словно выжидая, на пороге. За головами занятых дискуссией учеников отчасти виден узник – долговязый человек, со шрамами от яростных, непримиримых розг. Он вздёрнут на дыбе – и молчалив. Весь полон непокорства тонкий стан. В худых кистях знакомая до боли ловкость. Но не художника, воителя, писца – проворство первоклассного плута. Свисают цвета спелой ржи засаленные пряди. Не рассмотреть опущенного вниз лица. Он смотрит в бездну – как она когда-то? В чернильно-чёрную, густую, как смола…       Меж тем, та медленно скользит за прародителем своим к порогу, зыбучий оставляя мрак.       – Адъюдикатор, – на редкость сух приветственный кивок. – Похоже, ваш урок в самом разгаре.       Он приглашает отойти поодаль.       – Полагаю, не более, чем твоё дело, ради которого ты готова его прервать, – лишён упрёка тон и недовольства. – Слушаю тебя, Аделина.       – Дела как такового пока нет, но…       Она невольно содрогнулась, вспоминая вслух обычную дуэль учеников. Им было всё знакомо и доступно: от элементов, правил и задач до оборотной стороны расставленных преград. Свен злился. Собранная в шар искра метнулась, что есть сил, с ладони. Ей, синеглазке – прыткой, маленькой, – легко парировать и совершить уклон. И выбран верно вправо шаг. И нужно только отступить чуть-чуть назад… Застыла. Вдруг. Играючи сплетёт барьер в последний миг, как раньше? Вгрызается огонь – но в ткань одежд. Не шевельнулась вовсе. Задумчив взгляд и пуст, как чистое стекло. Метнулся сполох на манжет с горящего бедра, коснулся кожи… Нет ни подобия ответа на тревожный оклик, и быстрые кураторские руки, согнав заклятие заклятием, обняли крепче хрупкость тонкокостных плеч.       "Далила?"       Дитя чуть щурилось от боли, оживившись. С неясным чувством посмотрело на себя.       "Задумалась, прости. Всё хорошо".       Нет боле удивления за ней. И нет испуга. Лишь в синеве лёг мимолётно странный блеск, и влажный холод детских – взрослых? – пальцев в самоконтроле Аделины отозвался…       Чем? Она молчит, однако не ища ни убедительного домысла, ни образа. Стараясь не глядеть тревожно на золотой судейский молоток Архонта, на терпеливый Лик, на этот медленно взвивающийся дым.       …Их, всё ещё живых, рубили по частям на эшафоте, и то был первый день весны. Купаясь в солнечном тепле, певуньи-птицы голосили радостнее, звонче. Но там, внизу, рубинами сияло алое… Твоя иная, но вершина воровства.       Люд восхвалял такое правосудие. Ты – не посмела осуждённым показаться на глаза.       – Надо было сказать вам, когда всё только началось. Когда я заметила то, чего, возможно, не замечали остальные… – вновь сбившись, Аделина потирает напряжённо переносицу. – Не следовало мне сажать её в карцер. Видит Кайрос, никакое её непослушание того не стоило.       – Вероятно, он послужил катализатором. Не причиной, – тень гуще разливается вокруг. – Что же именно ты заметила?       – Ничего такого, о чём могла бы с уверенностью говорить. Что-то в её ауре меня озадачивает, и ускользает каждый раз, когда, казалось бы, я вот-вот увижу, – досадою темнело слово. – Впрочем, за её мастером Оберегающим я наблюдала нечто похожее.       Он предаётся размышлению. Надолго. Не различив безмолвного вопроса? Обдумывая свой ответ? Или, быть может, посчитав его ненужным? Пустых глазниц взор, устремлённый вдаль, не изменяет тонких и бесстрастных линий Маски… но тот, что ею защищён, сокрыт – неколебимо прозорливый, пристальный, – весь с интересом обращён к слуге. К ней, приближённой ученице, одной из лучших дочерей Суда.       Заметив с опозданием его, неслыханное упущение своё едва не выдала тревогой Аделина…       – Поэтому ты так взволнована?       …едва не выдохнула дольше, чем необходимо. Едва не потянулась к локонам рукой, и холод невзначай коснувшихся друг друга – детских? – пальцев… он отозвался прошлым, поднятым из мертвецов по зову встрепенувшегося тонкого чутья. Навечно проклятый изгнанник, который, вероятно, мог бы отыскать ответ – но снова провалился. Проглотил язык. Издох. Что виделось, оставило лишь жалкое, бесформенное полотно – как длинный сон, исполненный до убедительного сокровенных чувств, но с пробуждением осмеянный, забытый и чужой.       Она кивает чуть рассеянно, задумавшись.       – Далеко не каждый одарённый магией ребёнок ставит меня в тупик, в трудном он возрасте или нет. Ей же это удалось, – спокойно, с неохотой дан ответ. – Но вы, наверное, ожидали чего-то подобного.       – Не исключал такой вероятности, – не заостряя более внимания на ней, Архонт окидывает взором полумрак того, что нарекли молельнями его ученики. – Что ж, я буду ждать тебя вечером в зале суда. Нам следует подробнее обсудить сложившееся обстоятельство… – дым на мгновение оплёл его затянутую в чёрную перчатку руку, растаял подле молотка, – и определить, сколь разумным было твоё молчание.       Очерченный рубеж, в непроницаемых тонах, застыл меж звуков извне, серости и сырости, огней. Мрак, словно опустившись, приливал оковами к ногам, и обличительным стал свет. Невозмутимым оставался взгляд ученика, и испытующе пустым – учителя железный белый Лик. Так ей казалось в ту секунду. Меж тем, высокий силуэт Архонта давно исчез, и в здешнюю гармонию вернулся спустя недолгие минуты голос. Его, юнца, – с отчаянной мольбою на устах…       Он оказался в этой бездне. Как она когда-то. И та, быть может, даровала шанс.