Преломление

Годы 366-367 Истинного Исчисления

* * *

      Оставлены без чтения поздние часы, однако остаются бессонными, и все до единой детали ученической спальни рассмотрены скрупулёзно. Суд Тунона не балует слуг своих роскошью, приучает к скромности, но прибежище их – образец чистоты и порядка, не лишённый удобств. Здесь свету небосвода открыто множество пространств, везде царит простор, приятный глазу… Лишь нет того особенного духа обжитых домов, своеобразного уюта. Нет чувства, что не смотрят сами стены за каждым шагом, за малейшим действием, и, вероятно, оттого порой, наедине с собой, ей тяжело противиться тоске по собственной каморке в Гильдии, пусть та была темна, тесна и неказиста, однако – тёплое пристанище на одного. Подобно тому месту, здесь, в этом уголке у самого окна, обитель взятых из библиотеки книг – но к ним ни разу не притронулась рука.       На столик у кровати, где удлинилась тень от стопки фолиантов, почти коснулась глаз, бессильно покосился снова взгляд. От нетерпения жжёт в висках, до дрожи за грудною клеткой, и, воле мастеров наперекор, упрямо разум тянется к желанию взять свиток – предельно аккуратно, тихо, не потревожив сна учеников. Теплеет на пальцах сигил, сотворяющий свет, и помысел склонен к уверенности… Но – страх. Точно склизким щупальцем, он обвивает шею. Будто падает сознание в ничто незаметно, бесконтрольно, без причин. Будто снова всякий образ, мысль – некоего зла внутри коварный лабиринт. Если бы забыться, накрепко уснув, но покойный в прошлом сон обратился полотном за полотном, слишком ясным и цветным, как явь. Если бы, тогда, и вовсе не смыкать очей – но в минуты превратился миг неведения, утекая как песок в часах подле новоиспечённого слепца.       Невозможно скрыться. Невозможно – скрыть.       Ныне горько-едок вкус у бытия. Знаком скепсиса во взглядах пройден новый день, с лоском напускных улыбок, уверений и надежд. И за речью лекарей и магов снова утвердительная речь. Снова зелья обжигают глотку и нутро. Снова собраны энергии в целительный поток. Снова полигон, поход. Поход – и полигон. Бесконечными, бессменными часами, чередою суток напролёт, бессистемными прыжками в омут всякого людского естества: незнакомой суеты головоломка из мотивов, чувств, поступков, тайн. Сжато крепко боле не перо в руке, не фолиант – магия и посох, меч или кинжал. И не занятый привычною наукой интеллект отдан только одному – искусству слова.       Сны, меж тем…       Всё безумие. Безумие внутри.       Утратив и терпение, и хрупкое подобие покоя, Далила покидает не спеша постель. Ровнее течёт размышления ход за быстрым, беззвучным ритмом шагов, однако сути не найти, не отыскать решения, лишь снова прикоснуться к прошлому, и там, где наступает завтра, отныне обнаружить мглу. Туманное движение читаемо за ней, немного звонкое, полупрозрачное – и эфемерный след в самой себе, манящий шансом наконец познать, но без возможности поставить точку. Предвосхитить, как прежде, – не пресечь. Не утаить – лишь убедительно прикрыться словом…       Всё незачем и ни к чему. И до ужасного напрасно – вероятно.       А если, всё же, вдруг?..       О подоконник оперевшись локтем, она устало подпирает подбородок кулаком. Россыпь звёзд недолго увлекает своей красотой, скрывшись за быстрыми тучами, что обещают ненастье. Почти сомкнув лучистые, но утомлённые глаза, внезапно ловит яркий свет, скользнувший полосой в стеклянной глади. За приоткрытой дверью никого, в ночи безбрежен сумрак и безлюден, но словно чья-то тень мелькнула духом, соприкоснувшись с линией порога.       Застыв, она придирчиво следит за пустотой. Становится несдержаннее блеск прищура. Неясным слышен шёпот. Здесь. Вблизи. Вокруг. Напевом звук, зловещим ритуалом в мистической тиши, сплетённой на чужой крови из затаённых в глубине, пока ещё чужих, кошмаров. Не ощутить тепла, лишь липкий хлад, однако волей изгнаны боязнь и дрожь.       Ей, вероятно, слишком любопытно. Как сокровенный нерв, натянуто чутьё, слух обострён и взор, но поиском не безопасного угла. И имя, вновь повторенное в мыслях, как будто призывает в темноту за тенью тень – и, наконец, оживший ими мрак.       Вдруг за спиною стук. Подобно первым капелькам дождя за рамой – однако быстр и резок оборот. С испугом, сдавленным до лихорадочного вдоха, она встречает взгляд пылающих, как огонёк свечей, очей, – как злато. И белозубый, словно бы с насмешкою, оскал. Там, за окном.       Не поднимая рук, не отступая, мгновенно, с образцовою сноровкой сплетает невесомым жестом пальцев барьер. Сквозь магией мерцающий эфир смелее наблюдает тьмой сокрытое лицо. Оскал его становится улыбкой. На радужке игриво вспыхнула искра. Весельем ли? Лукавым озорством? А, может, как гласят легенды, неутолимым голодом клинков?       Меж тем, отброшенная ею тень мгновенно юркнула к стене от пола. Необычайно оживлённая, воздушная, свой совершает хищный круг. Пятном продолговатым достигает коридора. Самодовольно усмехнулось тёмное лицо, сверкнули золотистые глаза. Как будто в ожидании, чуть вскинута невидимая бровь, и в выражении проворства главенствует едва ли не приказ. С сомнением Далила смотрит в них. Раздумывает. Спокойствие и неуёмный интерес непримиримо спорят с трезвостью рассудка. Единожды и наскоро моргнув, всё тот же наблюдает за окном пейзаж…       Но – без него.       Помедлив, оставляет торопливо спальню. Там, за порогом, пусто в этот поздний час, однако восприятию – необычайно тонкому, как до́лжно магу гильдии Оберегающих – открыт искомого непостоянный, вёрткий шлейф.       – Архонт Теней, верно?       Нет в темноте ответа. Не отыскать и в редкой тени.       Невольно хмурится в огорчении, однако ищет – надеясь.       – Бледен…       Дыхание сдавлено чутьём. За всплеском чужеродной магии иною силой – боли – вдруг оплетено так незаметно, так таинственно… Она едва хватает воздух ртом сквозь ощущение тонких, жгучих игл за каждым позвонком, едва удерживая то, что рассечённой рухлядью осталось от барьера. На стену взглядом косится с восторгом, в любопытстве. Тень, разрастаясь от короткой детской тени, приобретает незнакомый, стройный силуэт – и плотность в проявлении черт. Как маской, ровно разукрашено лицо: кроваво-красным – череп, верхняя губа – квадратами-зубами яркой белизны. Исполненное мужества, энергии, за дикой и зловещей сущностью – ума, оно чуть наклонилось, ленно вглядываясь в очередное человечье существо.       – …Марк, – потусторонней силы раздаются переливы сквозь бархатные, моложавые тона, и в мягкости их лёгкой – хищника печать. – Смышлёная девочка.       Отпущенная мраком, Далила дышит глубже, насилу размеренно, и снова, но по-новому, мерцает колдовство. В усмешке дрогнули уста Архонта. Среди десятков кос – седых, как снег – коварною змеёю взвилась чернота.       Он скрещивает руки на груди, чуть вздёрнув гладкий подбородок. Блеснул безжалостный и хитроумный взгляд. Меж тем, тьма застилает коридор. Крадётся всюду. И, обнимая нежно господина своего, не оставляет света, яркого глазам, но порождает сумрак – пронизанную смертью клетку из теней.       Инстинкт охвачен втайне устремлением к побегу. Но как возможно убежать от Тени? Смеясь над глупым чувством свысока, Далила вторит лишь надежде робкой быть невиновной пред Судом – или познать вновь милосердие его. Вот только что для воплощения Тьмы есть человеческая жизнь? И что – закон?.. Ум увлечённо изучает одного из самых древних слуг Владыки.       Его – вассала Судии. Неуловимого, всеведущего палача.       – И магия у тебя недурна. Вполне.       Бесшумным, ловким шагом он подступает ближе. Непредсказуемый. Не знающий преград. Выискивающий. Под чахлым светом тускло заблестело серебро – ошейника, и чёрный наруч – золотым рельефом. Меж тёмных пальцев заиграла тень, сложившись в нож…       – Вот как, значит, – …изящно покружившись в воздухе, он гладко опустился на ладонь. – Умеет старик находить самородки, ничего не скажешь.       Она проглатывает фамильярный слог безмолвием, однако хмуростью застыло недовольство. За снисходительной улыбкою Архонт приподнимает горделиво бровь.       – Ты бы лучше спала, девочка, как тебе старшие велели, – вдруг подмигнув с искрою невесёлой озорства, он пятится в густеющую тьму. – Я предупредил.       Негромок смех его и короток, но шёпотом подхвачен царства вечной ночи. Как будто тает, исчезая следом, чернота. Вновь слышен мерный треск огней, живее льётся свет и пламени тепло. Бескрайний сумрак тих. И, точно крепкий сон, спокоен.       Нет никого…       Лишь вдалеке, у потолка – иллюзии подобно – неясно уклонилась тень от фонаря.

* * *

      Тонкие пальчики неуверенно вскрывают конверт.       "Это тебе, Далила".       Надламывают печать – рельеф треугольника с вписанным внутрь кругом тревожно оставляет в памяти неизгладимый след, с туманным чувством складываясь.       "Ты теперь не часть Гильдии, так что…" – куратор Аделина медлит, словно растеряв слова.       Что было дальше? Неопределённая улыбка. Заботами наморщен лоб. Пожала незначительно плечами. Бледны веснушки. Будто бледен взгляд за отсветом лучей, коснувшихся коричневых, как медь, ресниц. Опаска ли сокрылась за восходом?       Под кроной древа сидя на земле, Далила раскрывает плотный лист. Чуть пряный запах кажется знакомым. Взор, ускоряясь, пробегает строку за строкой… Из самого конца спешит в начало. Растерянно рассматривает почерк, изящно сложенный мужской рукой, и снова наблюдает знак. Прохладе утра не согнать с лица растерянной черты. От аромата летних трав, цветов, от свежести воды в пруду – не перенять спокойствия.       Письмо. Из дома. На её руках.       Зачем?..       То ли рассвет, то ли конверт слепит застывшие смятением очи. Или, возможно, неожиданная мысль, рождённая из образа и звука. Что было прежде?       "…Ты. Теперь. Не часть…"       Оцепенев, едва удерживает тонкую бумагу.       – Ты рано поднялась, ученица, – бесстрастное благообразие, ни с чем не путаемое, доносится почти вблизи, – и отнюдь не ради празднества.       Она едва не опрокидывает книгу, с насиженного места подскочив.       – Надеюсь, в погоне за знанием ты не позабыла о том, что сегодня День Кайрос.       Почтителен её поклон, но в соответствии с известной мерой – всё точно так, как учит он, Адъюдикатор Тунон, голос самого Владыки.       – Нет, Ваша Честь, – промолвлено смиренно. – Но… ведь нет ничего дурного в том, что ученик Суда посвящает день праздника и отдыха любимому занятию?       – Разумеется, – Архонт чуть набок наклоняет голову, и кажется, что в ровном взоре как будто бы застыл вопрос: – Я лишь надеюсь, что, какой бы ни была твоя неотложная забота в этот День, ты остаёшься подобающим образом благодарна Владыке за него.       – Я… да, Ваша Честь, – тон сделался на миг растерянным. – По крайней мере, я думаю, что делаю именно так. И что получается оно лучше, чем прежде. Вот только…       Сжата крепче весть. Сомкнув уста, Далила запоздало взвешивает такт – так, как того могли бы требовать Вершители. Архонт, меж тем, не нарушает своего безмолвия. И – словно в дозволение, как будто бы призывом к смелости – та тишина, что столь певуча летом, развеялась и обратилась пустотой.       – Вот. От родителей, – в сомнении покрутив письмо, она сумбурно складывает чувство с мыслью, вновь потрясённая, потерянная: – Семья отказывается от таких детей, как мы, разве нет? То есть от таких, как Оберегающие. Таких, как я. Мы им не нужны. Так говорит учитель Килан. И Старейшина тоже… Так нас, то есть их учат, – румянцем горечь на щеках, не сдержанной слезой. – Простите, Ваша Честь.       Далила поднимает волей осечённый взгляд. Ни недовольства не найти в железной белой Маске, ни жалости не отыскать, ни раздражения, ни упрёка, ни добра, ни зла. Ни безразличия, что всякую заботу обращает в мелочь, в не стоящий внимания вздор, в ничто. Со всей серьёзностью внимая слогу, духу, смыслу сказанного, в обыкновении своём лишь неприступен и невозмутим Архонт.       – Как ты уже знаешь, традиции и правила, которые не противоречат Закону Кайрос и не оскорбляют его, дозволены в Империи. Они весьма разнообразны, – он на секунду держит наставительную паузу. – В гильдии Оберегающих инстинктивную привязанность многих чувств и намерений, в особенности тех, что применимы к родовым связям, рассматривают как пагубное воздействие, несовместимое с познанием и применением уникального мастерства, коим славятся эти маги. И, разумеется, они всячески её пресекают.       Она молчит, не отрывая взгляда от письма, но боле не читает строк, не ищет в них подспудных помыслов. Сложился в разуме сигил, начертан жестом пальцев коротко, легко, и магии поток, как воздух горных пиков, струится по рукам. Вокруг кистей тончайшей пеленою виден блеск – и отсвет.       Сильван.       Она взывает к Имени во глубине души – не клятвенной молитвой, обращённой в Вечность, но нежностью ребёнка к возлюбившему отцу. Объятием извне, потусторонним, Сильван касается её ладони. Иною ясностью наполнен глаз. Иначе слышен всякий звук и запах. Осталось верно удержать внутри волну, поймать вовне, переплести. С ним никогда не станется ошибок…       Сильван.       Повторено ему в укор. Не знавший власти Кайроса, архонт-отшельник из седых времён, он сделался преданием последователей. Из уст в уста – и жизнь его, и смерть, и путь, дарованный адепту. Что в них осталось сквозь века? Один сигил есть безупречная в правдивости печать – с желанной тайной, но ключа к ней нет… Как оберег, тепло могущества Сильвана с необычайной ласкою отозвалось в руке. Его ли тот завет? Далила с осторожностью глядит на Маску. Смертельно жгучим хладом ей чудится неколебимое спокойствие Судьи. Лишь обвинить его в обмане. Лишь убедить себя, что ложь того, кто господин отныне и наставник, ценнее истин – и желанней всякой лжи тех, кто был близок. Только обнаружить смысл…       – Оно действительно работает именно так, Ваша Честь? – рассеян щит, угрюм и недоверчив осмотрительный вопрос, но тлеет вера, пущенная в никуда.       – Полагаю, тебе представилась возможность проверить это самой, – он указует дланью на послание. – Пока ты безупречно исполняешь свои обязанности служителя Суда и не нарушаешь закон, ты вправе распоряжаться собственной жизнью по своему усмотрению. Что бы ни случилось, помни, что прежде всего ты – острие правосудия Кайрос. Поступай сообразно той ответственности, которую несёшь, и тем ожиданиям, что мною возложены на тебя.       Далила вновь окидывает строки. Исполнен мягкого тепла степенный слог, не сказанных надежд... Не вспомнить лиц. Имён. Всё так, как было прежде. Лишь слишком тусклый цвет неведомых эмоций, интонаций и движений – как позабытого младенческого сна.       – Да, Ваша Честь, – не сразу щедрость господина оценив и, вероятно, искренность, она склоняет голову в признательном поклоне. – Я всегда буду помнить об этом.       Безмолвной благосклонностью оценен жест.       – Твои успехи в практической магии осыпают похвалами, – вдруг молвит он, помедлив за раздумьем. – Давай проверим, есть ли у твоих учителей на то должное основание.       Забыв от трепета, как было бы уместно говорить, она в молчании превозмогает робость и всё ещё не верит собственным ушам. За предвкушением – едва не осязаем страх. Что будет, вдруг случись рассудку в пропасть пасть пред Ликом?.. Подобрана скорее книга. Запрятано письмо во внутренний карман. В поющий птицами столь ранний час негромкий слышен торопливо-ровный стук её шагов – за смолянистою чернильной тьмой, что стелется от самого Архонта. Клубится дымом непрестанно гладь, но в том царит безбрежие, далёкое от суеты и необъятное… Далила смотрит в спину господину своему. Касаются его златых наплечников рассветные лучи, бесследно тают в ткани чёрного плаща. Сияя хладным светом, как восход, и силой древней магии, чья мощь бесспорна, как будто обличает острым взором сам посох-молот: глазницами пустыми черепов, что отлиты по одному на каждой стороне в изящной форме строгого навершия.       Бессмертная легенда. Власть Закона.       Высокая, стремительная нота, насквозь пронзающая естество…       Как продолжение воли Судии.       Империи.       Владыки.       Покорно следуя за ним в учебный корпус, Далила переводит к небосводу взволнованный недоброй мыслью взгляд, и яркое желание узреть во всей неведомой красе сей артефакт вдруг обратился в хрупкую надежду – столкнуться с ней лишь, как и прежде, в сказаниях и в письменах.

* * *

      Миг рассекает прошлое и будущее. Кривая сделалась смиренною прямой. Дорога жизни под стопой как пульс не свой, а времени, что держит крепче всяких сил за горло, подав однажды в благосклонности ладонь. Всё тело есть сплошные взгляд и слух, сплетение чутья и воли, усердно воплощённые в движении рук. Здесь и сейчас. Нет ни тогда, ни после. Лишь колкою досадою порой тяжёлый опыт отбивает в сердце дробь. Миг режет, режет беспристрастно, изобличая сами струны мастерства. В гордыне ли, в упрямстве – или, возможно, в приступе стыда? – она безукоризненно хранит уверенность в себе, однако поворот, как прежде без пощады опускаясь на плечо, вдруг снова втаптывает навык в пустоту, и в том нет ни сарказма, ни усмешки, ни злорадства. Из самых жил как будто льётся кислый и солёный пот – скорее разъедая дух, чем плоть, но не осталось слёз в глубинном естестве. Секунда выжигает в радужке иной – и зрелый – блеск. Секунда делится на множество долей, и заново толчёт самодовольство в пыль.       – Резонанс, Далила, – спокоен тон Архонта Правосудия.       За словом вслед, эфир вздымается чистейшим фиолетом. Сперва – едва заметно: скольжением на тверди, немногим в стороне. Как лёгкий, неприметный дым, но не клубящихся теней Архонта. Меж тем, огонь всё бьёт в лицо. Необычайно жгучий, яркий, он соткан лишь одним неведомым заклятием. Ещё немного – и удастся разгадать, как сделать лучше свой защитный кокон... Но ближе, ближе тихий фиолет. Просачиваясь сквозь барьер, могучий красно-рыжий столб почти коснулся растрепавшихся каштановых волос. Неистовее жар – и пламени, и бессловесной мысли. Далила смахивает чёлку, дёрнув головой. Вновь косится внимательно на пелену. Сквозь взгляд яснее пролегло шестое чувство, и то, что было эхом, некоей субстанцией и цветом, сложилось наконец-то в суть…       Щемит болезненно под ложечкой. Ум хаотично ищет способ. Проросший комом в горле ужас лишает не рассудка – обладания собой.       Миг рассекает. Режет. Жжёт.       Крадётся быстро, истощая жизни вдох, неумолимое, погибельное колдовство. Вскользь к Маске обращён немой вопрос. Непроизвольно. В ответ – невозмутимое безмолвие. Всё главное однажды было сказано. Всё нужное в свой час отражено. Сколь испытание велико, столь велико и благо. Он никогда не даровал иного – и, даровав, бесстрастно наблюдал. Оценивал. И ждал. Порой казалось, что предел её возможностей им позабыт, и вот уже схватила за предплечье смерть, ещё немного – поцелует лоб… Но, будто бы самим отчаянием, к строптивому, безудержному пламени вдруг найден наконец-то верный жест, и новой мудрой укреплён барьер – однако поглощения волна жнёт слой за слоем. Не отбить секунд. Истошен ритм надломленного нерва. Всё тает – кокон, цвет вокруг и свет. Ничто не разглядеть, не ощутить за этой тьмой.       – Здесь нет того, с чем ты не справилась бы, – напоминанием милостив Архонт.       Собравшись насилу с собой, всё взвесив наскоро, она с опаской расслабляет пальцы. Примерены талантом позабытые штрихи, однако, требуемой спешке уступив, расчёт чуть-чуть, но сделался неточным. Втекает меж слоёв враждебное заклятие, едва не проливается на посох, кисть. Едва не разрушает средоточие в них… И бледно-серым, как забвение, пятном поблекло левое запястье.       Всё очевиднее исход. Не убежать от ныне неизбежного. Могла, но снова не сумела. Слились в единое позор, смирение и стыд, но, уязвлённый, не покорен горделивый нрав. Почти готова не поддаться, вопреки. И отпустить. Однако в следующий миг раздался тихо звон внутри, хрустальный, и то, чего никак нельзя, что так опасно – как наваждение, вспорхнуло в естестве. Одною только волей взята нить. С другою вне структуры спрядена. Приручена по зову острого, но человечьего чутья. Лишь именем Сильвана, точно оберегом, взор вспыхнул и уверенней стал шаг.       Рукою взмах. Вперёд. Молниеносно.       Гул. Грохот. Бас.       Губительной волной – изорванная ткань потустороннего пространства.       Белым-бело. Немы их искривлённые уста.       Лишь скорбной песнью дождь, и мертвенные зеркала…       Далила вздрагивает изнурённым духом, скорее прогоняя память прочь. В спине неторопливо остывает жар от хлада пола. От ломоты, от боли трудно двигаться, дышать, однако сделан с осторожностью желанный вдох. Пред взором – тёмный морок, пелена.       Опущены устало веки…       – Практикум окончен, – вблизи услышан ровный глас.       Бледнее сделалось её лицо, и ум – в смятении. Сегодня? Навсегда? То сказано, как прежде, но… Спросить не смеет. Лишь сглатывает чаще, молчаливо, кровь. Сыграв в бою едва ли не запретом, не обнаруживает в совершённом действии достойных снисхождения причин. Меж тем, с глаз сходит чёрная, как уголь, дурнота с необычайно яркими оттенками сирени. У сводов замер взгляд. Там, в вышине, раскинулся холодным солнцем свет – могучий, чистый, ослепительно изящный в хитросплетениях первозданной магии, – и исчезает в нём, как звёздами рассыпавшись, туманностями, не укрощённое барьерами препятствие. Она любуется им, очарованная – сквозь запоздало различённый дымный сполох.       Хлад и покой. Безмолвие и пустота. Чернильной бездною укрыта, словно саваном… Или, быть может, всё же полотном, что от глупейшей гибели спасло.       – Я поняла, как было нужно. И действительно смогу, – с упорством сказано сквозь хрипотцу и алый кашель. – Можно попробовать ещё раз?       Исполненная устремления, надежды, она приподнимается на остывающих руках. Живительным сигилом умаляет раны. Неподалёку найден взором простой, без изысков, из серой древесины посох, – Оберегающих прощальный дар, непоправимо сломанный напополам. Расплавились магическая вязь и неприметный символ в серебре…       Конверт. Печать. Слова любви, хранимые родителем сквозь годы.       "…тебе представилась возможность…" – смолой растёкся безучастный мрак.       Учитель Килан как всегда ворчит, но в том тепло его души за беспокойством.       Что было некогда – то не ушло.       Раздался в сердце тяжелей удар, окрасившись и в жалость, и в печаль.       – Или… такое нельзя простить, Ваша Честь?       Она страшится больше, чем могла себе позволить. Подобно бурному потоку, искусные, богатые дары Архонта стремительно возносят ввысь течением своим – и не поспевшего сбивают с ног, утягивая в пропасть. Непросто удержать баланс. Порой невероятно сложно встать, упав… Однако невозможно отказаться от присутствия его.       Здесь, подле господина, исчезает забытьё. Безумие внутри. Двойное дно.       Беззвучно капли красного всё капают, меж тем. Багрянцем на одежде новое пятно. Непроницаемы и Лик, и бездна…       Но вдруг – предложена затянутая в чёрное рука. С высот недосягаемых, как прежде.       Обман ли глаз? Ничто не изменилось. Задумчивости поддаётся разум в попытке оценить столь неожиданный – и новый – жест потустороннего, вневременного существа, чьи исключительны величие и власть. Как будто в благосклонности, оно чуть наклонило голову. Отозвалась не медля, но с тревогой по-детски хрупкая, ослабшая от боя кисть – и мрак чернильный, обхватив предплечье, стремится вверх изящно плавным, но решительным движением.       Нет более вокруг спасительных теней. Она стоит без всякой помощи пред господином – как не напрасно избранный им ученик. Не смея пошатнуться на болезненных ногах. Потупив в должной мере взгляд. Не позволяя в виноватости своей пусть даже самой малостью казаться всё ещё ребёнком – лишь быть достойной высочайших перспектив.       – Воздержись от подобных экспромтов, – он молвит строго, без укора. – Даже в руках мастера они нередко заканчиваются бедой, если не сказать хуже – в чём, я надеюсь, ты сегодня убедилась, – в короткой паузе не раздалось вокруг ни звука. – Отдохни и обдумай свой поступок. Мы продолжим твою практику в надлежащее время.       Учтив поклон Далилы, сдержан. Едва не просияла радостью, улыбкой, однако волей, как кнутом, предвосхищён порыв. Архонт недолго мерит её взором и, бездной обратившись, исчезает вмиг с немым, но басовитым гулом растворяющейся тьмы. До неестественного гладкий точно тень, чернильно-чёрный дым растаял вскоре, и время бренное вплелось в эфир…       …в её, по-юношески пылкое, но искреннее обещание.       Всё повторилось – страху и стараниям вопреки.

* * *

      Послания сплелись во множество узоров, вспорхнули вспять и наперёд. Как образ не материи, но духа почти видна рука их непростых творцов. Намёком, тайною, уловкою, обманом – порой как кромкой щедро смазанного елеем клинка – иная тянется молва, иной мотив, иная подоплёка в неисчислимой вязи высохших чернил. Легко запутаться. Не распознать. Увязнуть. Увидев, выбрать ложный поворот. По подозрению вытянуть очередную нить и, расплетя клубок, найти ошибочным свой методичный путь. Бездонный лабиринт интриг лукаво усмехается в ответ.       Что блекло – обернулось пестротой, утаптывая в хаосе речей.       Далила расслабляет утомлённый ум. Во утешение рассудку взгляд отстранился от последнего письма. Закат давно сменился ночью, однако не зажжён огонь кристальных ламп, и роскоши лишённый кабинет, его монументальное, но аскетичное убранство Могилою овеяно и Гостем – мистическим сиянием двух лун, Терратус нежно обнимающих с небес. Внимание метнулось вскользь к столу напротив. Такой же, точно угол от квадрата, но совершенно чистый от забот – чего, похоже, ей не повторить сегодня. Остановилось на другом: он, центр всего, стоит поодаль и высится как пьедестал. Единственная ножка утопает в беспробудной тьме, в столешнице нашёлся и письму наклон, и ровная поверхность для предметов. Все три есть матовый обсидиан глубокого, как пол, оттенка бездны…       В отсутствие того, на что уместно было бы присесть, свой кратковременный покой она бесшумно меряет неторопливым шагом, неочевидным созерцанием стены, где в мириадах тонких ниш хранятся тысячи бумаг. Однако, сколь бы ни хотелось подойти, не преступив приличий, в попытке разузнать в действительности так уж прост архив, как утверждалось господином, – непроизвольно совершает оборот. Меж двух путей застыл лучистый взгляд. Не на мече о паре крыл в единственном рельефе – пусть легендарен сей сигил Империи и несказанно важен, величав, – а на возложенной под ним на подиум реликвии.       На древней, крепко сшитой книге, что с настоящим не утратила незыблемую связь.       Необычайно ярко в памяти возвысился тот день. Мгновение, когда коснулись пальцы переплёта – его чернёной кожи без названий и имён, тесьмы с печатью правосудия из бронзы… Листов. В минуты те, подобно откровению, увидели глаза, как сложено могущество Закона на благородной и старинной желтизне страниц уверенной, неколебимой дланью, чей строгий почерк, вопреки векам, не изменял своих неумолимых черт ни в линии, ни в слоге, ни в характере.       – Вы ведь тоже когда-то были человеком, Ваша Честь?       Вдруг сорвалось с безмолвствовавших долго уст. Прервав свой вдохновенный ход, Далила зарывается в запомненный орнамент чьих-то слов. Мысль сделалась не к времени, не к месту. И, что есть хуже, прозвучала вслух, сколь ни исполнена почтения и сдержанности. Меж тем, взор Маски устремлён куда-то вдаль – на панораму ли столицы, неба, за горизонт или, быть может, сквозь. Через высокое и узкое окно свет Гостя на златые плечи лёг, чуть обрамил железное лицо. Свиваясь с дымом мягко, своей таинственною лунной полумглой как будто освящает мрака полотно.       Помедлив, оживает профиль Лика: короткий мимолётный поворот – и словно брошен быстрый, призадумавшийся взгляд. Она едва заметила кивок. Не лишь ответ – на отвлечённую беседу дозволение. Необычайно редкий, самый ценный сердцу дар.       – Это было очень давно?       – В те времена, когда многие земли Терратуса ещё не знали власти Кайрос, – он молвит, безразличный к самому себе. – В их числе была и моя родина.       – В Хрониках говорится, что тогда царили смута и анархия. И люди, и архонты без устали воевали друг с другом. Земля содрогалась от порождённого ими хаоса, – склонился тон к поэтике легенд. – Только Владыка, объединив территории и народы под своим знаменем, положила этому конец… Значит, вы всё видели собственными глазами?       – Не всё, но многое. Ныне живущим следует быть благодарными Кайрос вдвойне за то, что им неведомо то тёмное прошлое.       – Но разве не оно дало вам шанс проявить себя и достичь таких исключительных высот?       Он смотрит на неё не без туманной тени интереса. Уверенность в сапфировых очах, мечта – и восхищение, которое не удалось ни обуздать, ни утаить. Эпоха непокоя будоражит юный разум. Тотальный хаос, в каждом обнаживший суть, упал в фантазии пророческой звездою, осколки чьи есть облики Творцов – злодеи ли они, герои, мудрецы, – и величин их грандиозный ореол не века вестник – эр, наследие времён. Она любуется одним из них, но осторожно. Как гордый ученик его, прокладывает подле безоговорочно достойную тропу…       – Не думай, что время настоящее его лишено, Далила, – точно предостерегая от чего-то, твёрже отчеканен голос. – Мир хрупок, в особенности когда мы забываем, какой ценой он нам достался и что ему предшествовало. Ты жаждешь встать на путь великих поступков. Что ж, это похвально. Однако сила и власть, которыми он способен наделить, не только кладезь возможностей, но и бремя, – взор Маски замер за её спиной. – Когда-нибудь ты поймёшь.       Оставлено окно. В затишье превратилась тишина. Шлейф бездны тянется по следу господина – и исчезает рядом, возле книги, к Далиле прикоснувшись будто невзначай, по остроте её не спящего чутья. Оно молчит, но силится понять. Поймать причину или промах свой, как наконец-то с неизвестных расстояний донёсся, быстро нарастая, гвалт. Не разобрать речей. В смешении не отделить эмоций. Эфир взгудел, как сумасбродный улей, и мысль сочится меж шумов несвязно по напряжённому затылку, по вискам. Вмиг именем Сильвана соткан щит – но тотчас же ослаблен тьмой Архонта, и в том прочитан не приказ – совет.       Помедлив, растворяется заклятье.       – Наконец! – в одном, что приторен как мёд, однако резок и хитёр, неисчислимых сотен глас от серых стен отскакивает шатко в едва не визге торжества. – Вот и наш великий Тунон!       Столб чистой магии возник у створок двери запертой – оттенков изумруда, душный жар. Из сполохов подвижных, без порядка мгновенно обретает огненную форму с преобладанием человечьих черт, поигрывая скипетром в руках: сверкнули радугой прекрасные каменья, и пламя вырвалось из жуткого навершия – разверстых в ужасе безумных глаз и в крике широко распахнутого рта. Не так уж близко стоя к действу, однако дальше, чем хотелось бы от господина, Далила пятится в чернильный мрак, не упуская дикое создание из виду.       – Мы снова сбились с ног, со счёта ступеней и запутались в бесконечности прямой под равнодушием – или радушием? – твоего молотка! – увенчанное бронзовою головой, чьё недовольно и лукаво бородатое лицо, обмотками обёрнутое существо учтивый шлёт поклон не словно гость, а исполин-трибун. – И всё-таки мы счастливы тебя приветствовать, наш беспристрастный верховный судья.       – Архонт Тайн, – неколебима стать Советника Владыки. – Что привело тебя в колыбель Порядка?       Оно небрежно смахивает пыль с тряпья: что было некогда дворянской мантией-накидкой, похоже ныне на замшелую хламиду всю жизнь скитавшегося в дебрях бедняка. Цвет алый ярок, но покрыт коростою багрянца. Узор спиралей тянется поблекшей охристой каймой. Ткань одеяния ниспадает без единой складки, подвязанная красным кушаком, и, тлея, рваные края её лишь издают порою треск, искру.       – Можно только гадать, дорогой нам Тунон, только гадать. Мы приметили… что-то. Запах. Цвет. Встретили звук, – вращается самозабвенно голова. – Был ли это поцелуй интриги? Прыть предательства? Перст хандры? – застопорилась вдруг, отрывистый закончив полукруг, и лик-двойник чуть подался вперёд. – О-о-о… Или – неожиданность! – новое знакомство? Если Тунон Справедливый бесценного себя тратит на кого-то в особом порядке, этот кто-то заслуживает и нашего внимания, – он смотрит в упоении на дитя. – Мы слышим твоё имя, крошка. Мы, Голоса Нерата, чуем его. Да-ли-ла. Дали-и-ила... Далила. Сочный аккорд, как многолетний сигил. Звонкий, как…       – Достаточно, – пронзителен лёд в тоне господина. – Не трать моё время попусту.       Ухмылкою мелькнул зелёный дым на длинных, украшающих высокий лоб, шипах…       "Мы знаем всё, куколка", – повсюду, отовсюду, только здесь, внутри – червь плотоядный вспыхнул, жалит из-за щёлочек глазниц неутолённой жаждою безвестных чувств, абстракцией порывов, многоголосьем вкрадчивых, но слишком спелых нот, и сладость брызжет, окантовывая, гнилью. – "Такая наивная, такая упивающаяся чужою властью. Нежащаяся в ней. Малюсенький мотылёк, что летит на свет – к солнцу, которое сожжёт его дотла!" – рассёк и слух, и взгляд слепящим звоном сумасбродных мириад. – "Да ты милашка! Не хочешь к нам, в Алый Хор?"       – Тунон, Тунон… Тебе не по сердцу наша трепетная любовь к цветам жизни? – опущены на бёдра скрытые, в перчатках, руки. – Не по нраву, мы хотели сказать. В любом случае, мы лишь возрадовались новому приобретению всеми нами любимого и уважаемого Суда. Вернее, твоему приобретению. Или Владыки. Кайрос благоволил бы, мы уверены, – коснулся палец ножен, выстукивая ритм, и иллюзорно скалится хозяину в ответ изогнутый насильственной улыбкой зубастый, злобный, но изящный меч. – Значит, и ты.       Дугою оживает танец скипетра…       "Если бы не я, если бы не мои законы о юношестве, Империя без зазрения совести пускала бы вас, молокососов, на мясо, на утехи! Потрошила бы! Сжирала!" – гневливо, нараспев заскрежетала одинокая пленительная трель. – "И всё равно нас считают злодеем, деспотом, одержимым! Но посмотри внимательнее, в корень, и ты поймёшь, кто есть кто… А ведь ты даже не знаешь, что скрывается за его маской! Ты ведь ничего не знаешь, правда? Посмотри на себя: ни-че-го!"       Гвалт, разлагаясь, льётся, рвётся холстом-развратом в красках-голосах. Упало небо, опрокинув потолок, прокисшим красным молоком стекает по ногам, ласкает кость за костью лезвием пилы, верёвкой…       Хруст.       Крик немой.       Заплесневевшие зрачки.       Несовершенна плоть, глупа, но боль есть откровение страстей, и страсть есть сущность бытия – зерно всех истин, знаний, тайн.       "Нас кличут имперским шпионом, главой разведки, искуснейшим допросчиком, который вызнаёт всё одним только взглядом", – он улыбается струящимся, как шёлк, дыханием. – "Но это – ничтожные звания в сравнении с теми, какими ещё нас наградил Кайрос за века нашей славы".       Теплом и негой обнимает изумруд. У самых стоп рассыпался как самоцветы, на истончившихся ладонях, в коже, в локонах волос – терзающим, исполненным любви рисунком-словом, однако смысл его понятен не уму – душе. Всё бьётся вожделенно, счастьем дребезжа – и цепь срывается с тяжёлых чёрных врат…       Ликует хор.       "Ты слышишь нас, мотылёк? Слышишь? Кашляни, если так".       В несметном вое вспыхнул драгоценный фолиант.       "КАШЛЯНИ!"       Она молчит, свой ужас обуздав. Пытаясь дотянуться до страниц, одёргивает опьянённый ядом разум. Стремится их спасти во что бы то ни стало, но паутиной пламени опутан стан, и кисло-сладкий дым животный насылает страх. В отчаянном рывке вдруг бросившись вперёд, в падении хватает воздух дланью, но не сигил сплетён, а проникающий вовнутрь холодный свет – иной, не ею, неподвластный ей, – и за спиною вздыбившийся мрак, укутывая чёрной, как чернила, пеленой, вмиг заслоняет от всего вокруг.       Скуднее пьёт симфония безумства. Мельчает многогранный марш. Лишь странно бодр и свеж болезненный рассудок, прыток.       "Жаль", – как сон, как эхо тают Голоса. – "ОЧЕНЬ. ЖАЛЬ".       Далила, отстраняясь, видит тёмным пол. Не сразу поднят помутневший взор. Не сразу убедилось чувство, что наконец-то гость покинул кабинет. Не сразу замечает собственный кулак – и крепко сжатую в нём, грубую на ощупь, ткань…       Как перепуганное до смерти дитя, она стоит, за мантию схватившись господина.       Опущена вмиг кисть. Потуплен взгляд. Румянцем стала бледность в приступе стыда. Воображение пишет карцер, розги, выдворение и казнь, однако Лик покоен.       Будто мёртв.       – Такова природа Голосов Нерата, Архонта Тайн – беспорядочная и непредсказуемая, – опустошителен в своём бесстрастии Судья. – Опасаться такой силы и проявлять осторожность – несомненно, признак здравомыслия, но бояться его тебе не следует.       Далила гонит искажённый образ прочь. Коварный морок. Гнёт. Обман. Обдуманною верою осаждает Лик, не проронив противоречий перед ним. Нет в волю облачённого Ничто, способного искать лишь повод и причину. Не топит бездна неугодный выдох, вдох, и Власть Закона не куёт бездушный инструмент, ресурс. Но очертания огня всё чётче чудятся в крылах, естественнее. Крадётся сполох изумруда, струится вкрадчиво по нерушимому мечу…       Остановилась поступь у рельефа.       – Этот путь может завести тебя в самые тёмные уголки существования людей и архонтов, – вдруг молвит Тунон Справедливый. – Не оступается лишь мёртвый, но и встать ему не по силам, а возводимые мосты и крепости не всегда выдерживают проверку временем. Ты неразрывно связана с Судом. Я жду от тебя неколебимого послушания, однако оно должно быть сопряжено с мудростью: не стоит ни о чём умалчивать передо мной.       – Я… понимаю, Ваша Честь.       – Надеюсь, что так, – металлом лязгнул призрачно невозмутимый тон.       Далила возвращается к столу, встревожившись, однако незаметно пролетают трудные часы во свете лунном, двух свечей, за пасмурным рассветом неминуемого дня – и, расцветая, медленно въедается изъян. Непостижимой мудростью возделывая бытие, гной капает из совершенного чела Владыки, и нимб, что солнцем чистым был и праведною тенью, ржа извращает, тлен, токсин…       Но озарён, как прежде, бриллиантом сей венец. Сокровищем, которое необходимо сохранить – ни в жизни не щадя себя, ни в смерти.       Она увереннее наблюдает господина, всё глубже погружаясь в сеть словес.