Дорога из лунного света

Я всегда прихожу сюда ближе к вечеру, когда солнце уже клонится к закату. Небо медленно окрашивается в пурпурные и багряные оттенки, с едва заметными белыми полосками далеких облаков, а видимые днем границы Токийского залива превращаются в неясные туманные образы иной страны, находящейся то ли в далеком прошлом, то ли в далеком будущем. Много лет назад, когда только заканчивал университет, я мечтал отыскать Яматай - таинственный остров, с которого началась японская цивилизация, и гробницу Химико - первой императрицы, обладавшей удивительной магией Луны, которой служило войско, состоявшее из прекрасных девушек-воительниц. Каждый день я приходил сюда и грезил о том, что где-то там - за горизонтом - меня ожидает величайшее открытие со времен Шлимана, нашедшего Трою. Но Троя хотя бы существовала, а вот следов Яматай я так и не нашел. Побывал на Кюсю, на Окинаве, даже проводил раскопки на Гавайях, но нашел лишь смутные легенды о Лунном Бассейне, служившем источником силы для своей бессмертной королевы. Мало-помалу мечты двадцатилетнего юноши умерли в теле сорокалетнего холостяка, женатого на археологии. Шесть книг in-quarto, репутация "японского Индианы Джонса" и фешенебельная, хоть и однокомнатная, квартира в Икэбукуро - подарок от музея Древнего Востока, где я читаю лекции. Вот, пожалуй, все, чего я добился в жизни. А на берег Токийского Залива провожать закат я прихожу до сих пор. Это единственное место, где я чувствую себя спокойно и умиротворенно. Здесь когда-то пролегала граница районов, и при застройке этот уголок оказался "ничейным", по закону принадлежащим местной управе. Здесь разбили парк, по всем правилам садового искусства - кроме озера. Зачем оно здесь, если рядом океан. Сквер почти упирался в берег: раньше здесь была насыпная коса и "дикий пляж", где любила устраивать вечеринки местная молодежь. А сейчас сделали набережную со скамеечками и низкими перилами. Чуть поодаль - лестница вниз, на ставший совсем узеньким песчаный пляж. А еще дальше расположилась небольшая уютная сушечная с двумя столиками под навесом. Наверное, именно туда я и пойду перекусить, когда сумерки начнут сгущаться. Хозяин - небольшого роста кругленький окинавец - зажжет бумажные фонарики, и я могу вполне вообразить себе, что мне все еще двадцать лет, а "студенческая еда" завершит импровизированный визит в давно ушедшее прошлое. - Простите, это вы Тиба Мамору? - прозвенел чей-то голос над ухом. Девушка лет шестнадцати с восторженными глазищами прижимала к груди затасканную книгу, на обложке которой едва угадывалась надпись "В поисках затерянного царства". Моя первая книга, до сих пор бестселлер. Теперь я уже так писать не могу, нет того внутреннего огня. Зато в других эта книжка продолжает зажигать пламя, как я погляжу... - Мо... можно автограф? Конечно, можно. Сколько я таких книжек уже подписал... тысячу? две? Девушка протягивает мне книгу и с благоговением смотрит, как я вывожу на белом форзаце символы высшего кандзи. Она ведь не удовлетворится обычной подписью - нет, ей нужно что-то уникальное, что-то таинственное от великого археолога. Для смеха я начертил чуть пониже айнскую тамгу, означавшую солнце. Конечно, она не поймет, что это. Но зато она будет показывать подружкам эти знаки, и в них будет Ее Великая Тайна. Раскрасневшаяся девушка приняла обратно в трясущиеся руки книгу, низко-низко поклонилась и убежала, чуть не прыгая от радости. Я проводил ее взглядом. - Не стыдно обманывать? - спросил женский голос сзади. - В чем же я ее обманул? - спросил я, не оборачиваясь. - Она просила автограф, а на самом деле хотела прикоснуться к тайне. Вот я ей и дал то, что она хочет. - Вместо тайны вы дали ей иллюзию, - фыркнули сзади совсем по-девичьи. - Она положит книгу под сканнер и за секунду в гугле найдет, что вы ей нарисовали вульгарную этнографику. - Этнография - это наука о народных обычаях, - привычным тоном лектора сказал я. - А графика бывает в этническом стиле. А нарисовал я ей вообще тамгу. Такого в гугле найти нельзя, это можно только увидеть на раскопках в Немуро (северо-восток Хоккайдо - прим. автора). - Этническая графика, значит, этнографика, - настояла моя невидимая собеседница, и я обернулся, чтобы посмотреть на нее. Вполне обычная молодая женщина в очках, чуть за тридцать, натуральная блондинка - в соединении с чуть раскосыми голубыми глазами, и вполне европейской внешностью. Джинсы и легкий джемпер, вполне обычные для этого времени года. На "хафу"-полукровку не похожа, значит, редкое чудо генетики. Впрочем, не такое уж и чудо... Моя дипломная работа: составление генеалогического дерева Уильяма Адамса. Того самого Адамса, который в XVII веке стал хатамото у самого Токугава Иэясу, и получил имя Миура Андзин. Его потомков в Японии чуть ли не больше, чем у Чингисхана в Монголии. Даже целый квартал в Токио носит его имя. Почему бы среди его потомков и не оказаться белокурой голубоглазой женщине. Эх, видимо так и начинается старость. Вместо того, чтобы сказать комплимент девушке с такой редкой внешностью, я стараюсь угадать ее происхождение. Профессиональный археолог, чтоб тебя... А ведь она по-настоящему красива, и комплимент заслужила. Убрать бы эти очки, и станет видно, что комбинация европейских и японских генов оказалась чертовски удачной. Мелкие черты лица, чуть вздернутый носик, чуть приподнятые уголки голубых глаз, упрямо сжатый маленький рот... И волосы можно было и распустить, а не держать схваченными в аккуратный хвостик на макушке. - Ну хорошо, пусть будет этнографика, - сдался я. - Но в чем я ее обманул? Да, я не дал ей настоящей тайны - но я дал ей ниточку, за которую можно потянуть. - Она не настолько взрослая, чтобы это понять, - сказала блондинка. - Ей покажется, что вы просто ее обманули. Надсмеялись над ней. И она потом будет всю ночь плакать в подушку, потому что ее герой оказался обманщиком. - Сказано с большим знанием дела. - Еще бы, - хмыкнула блондинка. - Я не одну такую экзальтированную девушку из петли вытащила. Цукино Усаги, журналистка из "Асахи Симбун". Веду колонку для подростков, "Спроси у Банни". Она протянула тонкую руку, и я осторожно ее пожал. Журналистка, вот оно что... С журналистами отношения у меня как-то не складывались. Слишком уж пресной им казалась жизнь археолога. Ни тебе сенсаций, ни каких-нибудь ошеломляющих историй о пришельцах... А личной жизни у меня не было, как и сопутствующих скандалов. - Вы случайно не интервью у меня взять хотите? - спросил я. - У вас? Интервью? Нет, - фыркнула Усаги. - Вы необыкновенно скучны. Даже удивительно, как такой скучный человек мог написать такие чудесные книги. У вас, случайно, нет брата-близнеца, который на вас литературным негром работает? - Да, есть. Я его держу в подвале, и выпускаю только на Танабату, - пошутил я. - Он выпивает двадцать четыре бутылки сакэ, принимает на борт двадцать четыре унции чистого гашиша, и заваливается в спячку, пока я уезжаю в очередную экспедицию. Блондинка прыснула и поднесла ладошку ко рту. - А вы собираетесь? - спросила она. - Я готовила о вас статью, и знаю, что перед каждой экспедицией вы сюда приходите. Смотрите на закат до самой ночи, а на следующий день вас уже видят в аэропорту или на вокзале. - Похоже, я и сам не знаю, куда собираюсь, - сказал я, снова опираясь на перила, и устремляя взгляд на закатное небо. - На Земле столько уголков, где ждут древние тайны, а мне никуда не хочется. Мне все время кажется, что главная тайна где-то рядом, только руку протянуть. Но пока ты поворачиваешься, чтобы посмотреть, она исчезает. - Вот и мне так кажется, - вздохнула Усаги. - Я здесь тоже не в первый раз. Только я сюда прихожу в полнолуние... будто это что-то значит. Мне кажется, что с Луной связано что-то очень важное для меня. Я поднял глаза. На темно-синем небе уже обозначился контур полной Луны. Ночь, Луна и море... Три символа древней Яматай, которую я так долго искал. Так долго, что уже и сам перестал верить. И вот, рядом со мной, точно так же задумчиво смотрит на небо женщина, которая тоже ощущает зов той же тайны. Совпадение? Или знак, который я уже отчаялся увидеть? - Полнолуние уже скоро. Давайте скоротаем время за ужином, - предложил я. - Я знаю тут неподалеку один бар... Оказывается, она тоже его знала. Окинавец был рад видеть нас обоих, и рассыпаясь в комплиментах, вынес для нас все самое свежее, и маленькую бутылочку без наклейки. Доверительно понизив голос, он объяснил, что "это" он делает сам по старинному семейному рецепту. "Это" оказалось брутальнейшей змеиной водкой-ханадзакэ. Мне-то хоть бы хны, во время экспедиций какое только пойло мне не приходилось употреблять, а вот моя новая знакомая немедленно "уехала" от всего одной сакадзуки. У нее раскраснелись щеки, и она стала ужасно болтливой - и совсем не похожей на въедливую журналистку. Мы даже незаметно для самих себя перешли на "ты". - Кем я только не была за свою карьеру, - говорила она. - Господи, да я даже туалеты фотографировала. Представляешь тему для статьи - "Токио: неприличные надписи". Наверное, редактор просто хотел от меня избавиться. А я поехала в Аракаву. Там еще полно таких старых обшарпанных кинотеатров, надписи еще с прошлого века сохранились... А в Сэтагая я разыскала старые общаги для эмигрантов, там надписи были даже на каких-то океанских языках. Настоящие жанровые фото получились. Меня даже номинировали на премию, а на физиономию главреда было жалко смотреть. - Океанских, - смеялся в ответ я. - Океанийских, ты хотела сказать. - Раз Океания, значит, океанские, - в своем "фирменном" стиле отбояривалась Усаги. Интересно, как она статьи пишет с таким-то чувством языка? Хотя может быть, именно за эту милую путаницу в словах ее и любят. Взамен я рассказывал ей о старых руинах и городищах. Усаги покатилась со смеху, когда я с абсолютно серьезным видом сказал, что главное для археолога - найти выгребную яму. Смех-смехом, а мусор всегда лучше сохраняется, чем иные сокровищницы. Грабители-то как раз в первую очередь ищут последние, а на мусор внимания никто не обращает. Вот в нем-то мы и находим обычно самое важное... А потом я рассказал ей и о своей мечте. - И как, нашли вы ее, - вдруг посерьезнела Усаги. - Ну, ее, свою Химико? - Увы, нет, - со вздохом сказал я. - Она как тень, всегда ускользает от меня. Боюсь, что мне уже не найти ни Яматай, ни Химико... Обратно мы шли уже затемно. Было тихо, слышен только тихий шум прибоя, а дорогу нам освещала только ярко сияющая луна. Романтичный вечер, кто бы мог подумать... - Далеко тебе? - спросил я. - Да нет, близко. Я в Минато живу, здесь два шага, - сказала она. - Пятнадцать минут, и я дома. - А мне через пол-города пилить в Тоесиму... - я глянул на часы. - Почти полночь. На последний рейс я еще успею... - Тогда, наверное, пора прощаться... Давай еще постоим здесь, возле скверика. Тут так спокойно... Мы остановились, и просто молча смотрели на океан, пока не зажужжал мой телефон, предупреждая о начале нового дня. И тут же Усаги вскрикнула: - Смотри, Мамору... Я повернулся туда, куда она возбужденно показывала пальцем, и остолбенел. Прямо передо мной возникла картинка прямиком из какого-нибудь фантастического фильма. Лунная дорожка, еще недавно мирно колыхавшаяся на волнах, теперь серебристым светом перетекала через поручень перил, стремясь прямо к маленькому скверику и освещая его призрачным голубоватым свечением. Усаги схватила меня за руку и поволокла вперед, пока мы не остановились в самой середине сквера, возле давно не работающего фонтана. В лунном свете стали видны знаки на стволах деревьев. Старинные знаки, не уже ставшие привычными нам западные алхимические символы, а иероглифы, чье начертание уходило в тьму веков. Я коснулся одного из них, и ощутил нечто сродни электрическому удару. - Мамору, что это? - со смешанным чувством восторга и недоумения спросила Усаги. - Это лунные письмена, - сказал я. - Сначала кору дерева надрезают, а потом туда аккуратно заливают серебро так, чтобы оно отражалось только под определенным углом. Прямые лучи солнца скрывают их, а вот в лунном свете они проявляются. Но я ничего не понимаю... техника создания таких надписей утеряна задолго до эпохи Эдо... А этому парку не может быть больше полувека. - А что они означают? - Вот это значит "Меркурий", - сказал я, указывая на тот символ, который меня ударил током. - Суисей. А вот это - Марс, касэй. А вон там - Венера и Юпитер. - А это значит "Луна", - вдруг каким-то странным голосом сказала Усаги, указывая на раскидистое вишневое дерево, на чьем стволе красовался иероглиф "цуки", который и обозначал ночное светило. Она вдруг бросилась на колени, и остервенело руками стала разрывать землю, что-то бормоча про себя. Остановилась она только жалобно ойкнув от боли. А потом, охая, снова принялась копать. Я опустился на колени рядом с ней, и мягко отстранил ее. Усаги сунула в рот порезанный палец... А я достал из кармана складной археологический нож, сделанный на заказ. Сначала я срезал траву вокруг места, где неумело копала Усаги, а затем маленькой лопаточкой аккуратно выявил контуры находки. Это оказался крупный осколок стекла, которым был заложен небольшой тайничок, своего рода "западенка", стенки которой были сделаны из щепок. Я поддел лезвием осколок, и, придерживая двумя пальцами, выворотил его совсем вместе с узлом корней, которые его оплели за годы, которые он тут пролежал. Усаги пододвинулась ближе, и заглянула в тайничок. Затем протянула руку, и вытащила оттуда сверток, аккуратно замотанный в лиловый шелковый отрез. Внутри лежало довольно странное имущество: золотая брошь в форме крылатого сердечка и вписанным в него полумесяцем, ручка с колпачком в виде планетарной орбиты и фотография, сделанная на поляроид. Это была общая фотография, сделанная в этом же скверике, но много лет назад. На ней были изображены совсем молоденькие девушки, веселые и беззаботные. В центре красовалась веселая блондинка с двумя длиннющими косами, рядом с ней - длинноволосая жгучая брюнетка с огненным "орлиным" взглядом. С другой стороны - коротко подстриженная "пацанка" в синем шарфе. Сзади - высокая рыжеволосая бестия и еще одна блондинка, модельной внешности и с широкой улыбкой актрисы. - Мамору... Мамору, это я, - сказала Усаги, тыкая пальцем в блондинку в центре. - Это я в средней школе. Я точно помню, что носила такие хвостики. Но я... я не помню, кто они все такие? Почему? Почему я никого из них не помню?!! И почему все это вот здесь... и этот лунный свет... Она уткнулась мне в плечо и тихо заплакала... Я не нашел ничего лучше, чем погладить ее по голове. Сам же я ощутил давно забытый шепот тайны, а мой опыт археолога просто вопил, что таких совпадений не бывает, и что все это - звенья одной цепочки, которая ведет к какому-то секрету, связанному с этой журналисткой, "совершенно случайно" оказавшейся на этой набережной в этот вечер. И "совершенно же случайно" нашедшей это несуразное, но тем не менее загадочное имущество. И эту тайну я просто обязан разгадать.