Дорога из лунного света

На доске уже не осталось свободного места. Большую часть заняла нарисованная от руки схема расселения эмиси на Хоккайдо. Ниже - опорные даты. Но я все-таки сумел туда впихнуть еще и временную ось, пометив только эпохи (даты просто уже некуда было писать). - Итак, теперь вы приблизительно можете себе представить период существования народа эмиси, - подытожил я. - Начиная с поздней эпохи Асука и до эпохи Камакура, когда последние представители эмисской знати были физически истреблены самураями рода Минамото. Воцарилась тишина. Современному поколению сложно вообразить себе, как можно под корень уничтожить целый народ. Но об этом надо знать, чтобы больше такой ужас никогда не повторился. Через некоторое время поднялся лес рук. Я выбрал студента наугад. - Тиба-сенсей, - вежливо поклонился тот. - Скажите... а их действительно полностью уничтожили? И вообще, за что их так жестоко... - Нет, конечно, не полностью. Истреблена была только знать, которая мешала Минамото установить полный контроль над страной, - объяснил я. - На параллельном курсе вы будете изучать Войну Гэмпэй, или "Войну Тайра и Минамото" - и поймете, что для этого рода геноцид был нормой. Им мешали могущественные Тайра и Фудзивара. Последние происходили из эмиси... вот они и пошли под нож. Вообще, именно запредельная жестокость Минамото предопределила последующую эпоху Сражающихся Провинций. Люди вполне обоснованно считали, что очередная новая власть будет заниматься геноцидом... и поэтому защищались до последнего. А сами эмиси... ну, если хотите познакомиться с их современными потомками, то поезжайте в район Тохоку. Они, конечно, считают себя японцами, но где-то в глубине, - я загадочно улыбнулся. - Они все еще помнят времена, когда Фудзивара властвовали над всей Японией. Посыпались еще вопросы, только успевай отвечать. Наконец, встал невысокий паренек, видимо, первокурсник. Каждый год на мой курс записывается несколько таких юношей со взором горящим. Они верят, что археолог - это бесконечные приключения и поиски сокровищ. Мне даже стало интересно, о чем он спросит, и я дал ему слово. - Тиба-сенсей, - спросил он. - Я только что записался на ваш курс... скажите, что нужно, чтобы стать хорошим археологом? - Запастись терпением, - сказал я, почесав в затылке. - Большую часть открытия всегда дают раскопки в архивах, а не в земле. Надо знать языки. Хотя бы три-четыре, и обязательно знать родной. Аудитория грохнула от смеха. Паренек густо покраснел. Очевидно, я случайно задел больное место - он, должно быть, не местный, а приехал из другого региона, может даже с другого острова, и ему изрядно досталось из-за его провинциального говорка. - Зря смеетесь, - осадил я веселящихся студентов. - То, что вы можете писать и читать на родном языке - это меньше десятой доли того, что обязан знать археолог. Сколько есть прочтений у кандзи? Три? Четыре? А десять не хотите? Древние любили играть с будущими охотниками на их наследие. Они оставляли хлебные крошки, спрятанные между смыслами обычных слов, которые складываются в подсказки. А те подсказки, в свою очередь, содержат еще смысл между строк. И не зная, где эти смыслы внутри смыслов искать, вы так и будете блуждать в потемках, когда сокровище - прямо у вас под носом... - А какой пистолет выбрать? - вдруг ляпнул паренек. На этот раз рассмеялся я сам. Все-таки от сравнения с Индианой Джонсом мне никуда не деться. Хорошо хоть не спрашивают, где достать шляпу-"федору" и хлыст. - Пистолет вам не понадобится, если вы хотите быть действующим археологом, - сказал я, сделав паузу. - Шуму от него много, и неприятностей. Если уж хотите научиться защищать себя, то запишитесь в додзе и хорошенько изучите дзюдзюцу, или другую школу ближнего боя. Это вам пригодится куда больше. Пистолет можно отобрать или украсть, и у него могут кончиться патроны, а вот умение драться всегда будет при вас. Честно говоря, я немного покривил душой. Пистолет все же не помешает действующему археологу, особенно если за артефактом охотишься не только ты. Например, когда мне удалось найти одну из редчайших сутр эпохи Хэйан, за ней также охотились якудза по поручению какого-то финансового босса, которому сильно хотелось иметь у себя дома настоящий свиток ямабуси. Вот там и погоня была, и перестрелка. Мне повезло, я отделался двумя пулями в плече и очень нелестной записью в своем полицейском досье. Зато сутра оказалась там, где ей и положено быть - в музее. Отвечая на следующие вопросы, я переводил взгляды с одного студента на другого. Дай Бог, чтобы половина из этих молодых людей не отсеялась. Из тех, кто останется, большинство будет заниматься рутиной, и лишь единицы - в ком загорится внутренний огонь, и кто услышит зов тайны - станут настоящими охотниками за древностями. Как только прозвенел звонок, студенты веселой гурьбой устремились к выходу, галдя и обсуждая только что услышанное. Я облегченно вздохнул: вот и еще одна прочитанная лекция позади. - Привет, - услышал я знакомый голос, и ко мне подошла невысокая девушка, в которой я с удивлением узнал свою вчерашнюю знакомую. Усаги ничем не отличалась от студентки. Красная тугая мини-юбка до середины бедра, серый джемпер, из-под которого выглядывает воротник бежевой рубашки, очки и туфли без каблуков. И уже знакомый мне платиновый хвост на макушке. В таком наряде она легко бы сошла за иностранку, и незамеченной смогла бы пройти куда угодно: таких много учится в нашем университете. Так, очевидно, и попала на мою лекцию. - Привет, - улыбнулся я в ответ. - Моя таинственная новая знакомая. Надеюсь, за прошедшую ночь не случилось новых чудес? - Нет, чудес не случилось. Зато я успела побывать в архиве управления образования Дзюбан и просмотреть ученические дела того времени, когда я там училась. И знаешь, что? Там не было ничего. Даже в моем деле только выговоры за опоздания и ежегодные характеристики. Ничего необычного. Ничего из ряда вон выходящего. Вот просто - ничего... - Это естественно, - хмыкнул я. - Если кто-то смог выдрать из твоего прошлого солидный кусище, то уж конечно, у него хватит ума и ресурсов добраться до тех документов, которые ты пойдешь искать в первую очередь. Школа, университет, социальные сети... - Вот поэтому я и пришла к моему единственному знакомому археологу, - хитро прищурившись, сказала Усаги. - Ты ведь умеешь искать хлебные крошки... или как ты говорил тому студенту? - Пожалуй, да, - согласился я. - Но пока что единственной нашей ниточкой является та фотография. Нужно что-то еще. У тебя сохранилось что-то со школьных времен дома? Тетради, фотки, альбомы... - Сохранилось... Но тут такое дело, - она опустила взгляд. - Я туда сама не пойду, есть... причины. Ты не мог бы составить мне компанию? Конечно, я согласился. Собственно, даже если бы она не просила, я бы все равно набился к ней в спутники. Тайна, связанная с Усаги, не давала мне покоя всю ночь. После того, как мы расстались вчера, по приезде домой я поднял все свои записи по древней астрологии. И кое-что все-таки нашел. Есть такой древнекитайский трактат, "Шу цзин". Странный очень документ, потому что его пытались уничтожить едва ли не все китайские императоры. Недавно был найден самый полный его список, в котором был раздел о древнейшей истории, уходящий в эпоху зари человечества. Там я и нашел все семь светил, которые вчера проявились на деревьях в сквере - и именно в таком, архаичном, начертании. Солнце, Луна, Меркурий, Венера, Марс и Юпитер. Еще там был указан Сатурн, чьего символа мы не видели, но который должен был тоже быть в сквере (эх, посмотреть бы снова, но полнолуние только через месяц). Под списком была подведена черта и сделана запись - "Читая небесные знаки, совершенный император объединяет все семь светил". Очень похоже на ту самую подсказку, которая приведет нас к разгадке тайны. Но пока что мы понятия не имели, что значат символы планет, и почему найденная нами фотография была зарыта именно под знаком Луны. Ехать надо было в Минато-ку. Машину я брать не стал: в городе она давно уже превратилась не в средство быстро доехать, а в средство гарантированного опоздания, особенно если речь идет о другом специальном районе Токио. А на метро можно добраться за полчаса, включая пересадку на линию Намбоку. Именно там я и срисовал первого топтуна. К слежке за собой я привык. Но в основном за мной приставляют шпика только если я иду по какому-то реальному следу. А сейчас и ниточки-то никакой нет, кроме фотографии и туманной фразы из древнего трактата. Но вон тот коротко стриженный мужик средних лет, который делает вид, что увлеченно клеится к симпатичной старшекласснице, на обычного вагонного приставалу мало похож. Периодически, перед каждой станцией, он посматривал на нас, словно стараясь угадать - здесь мы выходим, или на следующей. - За нами хвост, - тихо предупредил я Усаги. - Знаю, - кивнула та. - Тот старый пердун, верно? Мы вышли на станции Адзабу-Дзюбан, в последний момент выскочив сквозь двери, и оставили топтуна обескураженно наблюдать за нами из окна набирающего скорость поезда. Усаги предложила сделать крюк, и затем через мост перебраться на другую сторону реки Фурукава. Именно там, недалеко от средней школы, и находился дом ее родителей. Свернув по ее указанию в боковую улочку, мы оказались в "малом Токио", который всегда скрыт от взгляда туриста. Аккуратные ряды невысоких заборов и двухэтажных домиков, рядом с которыми высится бетонный столб со сложным плетением кабелей. Через заборы перевешиваются кроны деревьев, превращая улицу весной в зеленую арку, а осенью - в золотисто-красную. Здесь тихо и спокойно, слышен только шелест листьев и периодическое взрыкивание автомобиля где-то вдали. Наверное, когда придет мое время уходить на покой, именно в таком уголке Токио я и буду жить... Перед узким пешеходным мостом, ведущим на ту сторону реки, Усаги остановилась. - Знаешь, - тихо сказала она. - Я даже квартиру снимаю по эту сторону, чтобы нас разделяла река. Там я не была уже больше десяти лет... - Ты аж настолько с родителями на ножах? - спросил я. - Или... - Или, - ответила Усаги, опустив взгляд. - Отца убил рак, незадолго до того, как я поступила в Нагано. Он быстро сгорел, можно сказать, даже не мучился. После этого мама как-то... потухла. Мне кажется, что она сама не хотела жить. Делала все, как обычно, но словно отбывала повинность. А потом просто однажды утром не проснулась. Я... я так и не смогла простить ее за то, что она ушла так рано, оставила меня и Шинго одних... В уголках глаз Усаги появились серебряные капельки слез. - Шинго - это твой брат? - спросил я. - Да, - кивнула Усаги. - Нам очень тяжело было первое время. А потом Шинго забрала к себе бабушка, а я переехала в общежитие - одной жить в пустом доме мне было невыносимо. С тех пор я не могу заставить себя вернуться. Я отыскал ее руку, и крепко сжал ее. Своих родителей я вообще не знал - они погибли в автокатастрофе, когда мне было шесть. Я хорошо помнил, как много лет спустя оказался на том месте, где мы разбились, и помнил свое ощущение, будто внизу - черная дыра, прореха в самом пространстве-времени, а не обычный овраг, на дне которого все еще можно найти старые железяки и осколки. Должно быть, именно таким Усаги кажется дом, где она выросла. Огромной черной дырой посреди тихой улочки, где нет ничего, кроме пустоты. - Мы должны это сделать, - сказал я. - Крепко держи меня за руку, и мы пойдем на ту сторону. Вместе. Готова? Она совсем по-девичьи шмыгнула носом, и кивнула. И мы вместе ступили на мост. Идти было совсем недалеко. Усаги показала мне свою школу - она совсем не изменилась, по ее словам. В большом школьном дворике весело галдели дети, и она улыбнулась, словно вспомнив, как сама сюда бегала. Дальше она шла уже куда веселее, и даже отпустила мою руку. Но когда мы подошли к ее дому, она снова остановилась, и даже отступила на несколько шагов назад. - Это здесь, - прошептала она. Садик возле дома изрядно зарос бурьяном, а крона дерева легла пышным зеленым ковром на крышу, полностью закрывая окошко комнаты на втором этаже. Дорожку от калитки к дверям давно уже никто не прибирал, и она была засыпана мелкими веточками и сухолистом, оставшимся с прошедших сезонов. Когда-то белая краска теперь потускнела, и дом казался неимоверно старым и больным. Настоящий дом призраков. Должно быть, местные дети сюда лазят рассказывать страшные истории... тем более, что вон на толстой ветке вишни висит старая автомобильная шина, служащая импровизированными качелями. А под ним видны следы неумело разложенного костерка. Усаги достала из сумочки ключи. Замок оказался нетронутым... впрочем, неудивительно. В таких тихих районах до сих пор даже двери не закрывают. - Тадаима, - тихо сказала Усаги, входя в дом. - Вот я, наконец, и дома... Я вошел вслед за ней. Внутри стойко пахло запустением и каким-то антисептиком. Мебель в гостиной была покрыта целлофановыми пакетами, а зеркала и шкафы завешены белыми простынями. Я открыл дверь в кухню: аккуратные стопки чистой посуды возле мойки и стол без скатерти, на котором стоит забытая кем-то бутылка пива. - На второй этаж, - сказала Усаги. - Там была моя комната. Может быть, там еще сохранились... Мы поднялись наверх. Перед нами было две двери. На одной висел выцветший от времени знак "Не влезай, убьет". Чисто мальчишечий стиль, видимо, она ведет в комнату Шинго. На второй двери ничего не было написано, но на стене рядом с ней были сделаны отметки роста, а возле последней подписано "Банни выросла". - Папа написал, - надломленным голосом сказала Усаги. - Мне исполнилось шестнадцать, я уже училась в первом классе старшей школы. Комната Усаги была типичной "спальней принцессы". Большую ее часть занимал толстый футон, над которым были повешены самодельные полки с книгами - в основном мангой и старыми учебниками. Рядом стояло зеркало на комоде с бесчисленными ящичками и стол. На всем был толстенный слой пыли, а в разбитое окно свешивалась вишневая ветка. Усаги влезла на футон, сбросила с полок книги и взялась ощупывать задние стенки, словно пытаясь что-то найти за ними и бормоча "где же оно". Наконец, она нашла какой-то выступ и нажала на него. За второй полкой оказалось потайное отделение, в котором лежала стопка тетрадей, перевязанных лентой. Усаги вытащила их на белый свет с детской улыбкой. - Вот они, на месте, - сказала она. - Это мои детские дневники и тетрадки с секретами. Я тоже сел на футон, и мы разделили работу. Самые ранние тетрадки Усаги взяла себе, и по ее покрасневшим ушам я понял, что там есть кое-что, слишком личное, на что мне даже смотреть не положено. Более поздние остались мне. Дневники листались быстро. В основном это были записи в стиле "дорогой дневничок, сегодня я опять схватила пару", которые перемежались фантазиями о том, как маленькая Усаги представляла себе своего будущего мужа. Конечно, это был рыцарь без страха и упрека, в дорогом смокинге, цилиндре и в маске. Так она его и называла - Такседо Маск, то есть "смокинг в маске". Некоторые места я зачитывал, и Усаги сначала просто улыбалась, а потом начала и весело громко смеяться - словно временно переборов тяжелые воспоминания, связанные с этим домом. А потом мне попалась одна тетрадь, на которой не было даты. Она служила скорее мини-альбомом для рисования. Усаги рисовала довольно неплохо, во всяком случае, рисунки, которыми она сопровождала свои записи в дневниках, были не хуже иных газетных комиксов. Усаги отложила свои детские дневники, и тоже заинтересовалась. Именно эту тетрадь она не помнила, хотя на обложке ее детским почерком было накорябано "Цукино Усаги, средняя школа". Внутри оказались изображения девочек в разноцветных матросках, без лиц. У каждой на голове красовалась корона. Рядом с каждой был нарисован западный знак планеты, и подписано - "Сейлор Меркурий", "Сейлор Марс", "Сейлор Венера" и так далее. А на развороте была сделана попытка нарисовать групповой портрет, не очень удачная, но... - Усаги, а достань-ка ту фотографию, - попросил я. Та немедленно добыла ее из сумочки, и я сравнил с разворотом. Фотография явно была тем оригиналом, с которого Усаги пыталась сделать рисунок. Но в отличие от фотографии, здесь рядом с лицами были написаны имена - Ами, Рей, Минако, Макото и Усаги. Ниже было написано "Хранители" (буквальный перевод иероглифа senshi - прим. авт.). - Что ж, Усаги, вот тебе и следующая хлебная крошка, - сказал я. - Они все были твоими подругами детства. И теперь у нас есть их имена.