Трафареты

      Маринетт не хотела узнавать так рано, что мир не такой радужный и прекрасный, что выход можно найти не всегда, а горевать можно так сильно.       Маринетт страшно.       Такое случалось и прежде: малейшая мелочь – и мать сначала кричит, а затем вдруг заходится слезами, говорит, что ей все это надоело, самым красноречивым матом, который только знает, а девочка ежится только от этого; а пару лет назад говорила, чтобы сама никогда не бранилась, не дай Бог услышит. Она не знает, есть ли этот самый Бог, только то, что мама, видимо, в чем-то очень сильно провинилась, раз так страдает (не может представить, в чем). Знает только, что не может понять, потому что маленькая, потому что не научили этому, потому что самый лучший учитель – опыт, а ты сиди и гадай, почему у них вся жизнь под откос идет.       Мама плачет снова. Что-то о том, что в ее существовании нет никакого смысла, что даже собственной дочери не нужна, раз так ругается, что надо бы покончить с этим поскорей, давно надо было. Маринетт в прихожей тянется за курткой, потому что сердце колотится и самой плакать хочется, а маму нужно привести в чувства этим поступком или хотя бы помощи у кого-то попросить. На кухне так и замирает с верхней одеждой в руках, с шапкой набекрень на взлохмаченных темных волосах, с ужасом в большущих глазах.       Мама в руках крутит нож, сидя за столом. Мама губы кусает, поскуливает, словно собака, которую сбила машина и которая не умерла сразу, вынужденная еще долго метаться в агонии. Мама лезвие держит у самого запястья.       Маринетт всего восемь, и она не знает, как можно ранить себя так, чтобы причинить себе лишь боль (потому что хочется, потому что от этого на самую чуточку легче), или как резать вены правильно, чтобы совсем с концами. Просто знает, что нож острый. И что им можно причинить боль. И что можно от него умереть, как те жертвы преступников из сериалов, которые любит смотреть соседка. Только взаправду умереть.       Она жмется к дверному косяку, пальцами впивается в ткань курточки, ноги будто к полу приросли. Хочется крикнуть, чтобы мама перестала, а слова застревают в горле. Хочется подбежать и погладить по голове, как делала она сама, когда Маринетт плакала, но в руке у родительницы – острый нож, и страшно даже приблизиться: вдруг и на нее кинется.       Женщина смотрит на кухонный инвентарь, отшвыривает его от себя – тот прокатывается по столу, прежде чем упасть на пол – и смотрит на дочь, напуганная не меньше, чем она. Вся красная, уставшая, измученная, медленно осознающая то, что сейчас произошло. После смерти папы были крики, были слезы, а вот до такого точно никогда не доходило. Зовет девочку по имени, почти одержимо, отчаянно в ней нуждаясь. Надрывно плачет, завывает, что-то о том, что не хочет умирать, что самой страшно, просит прощения слезно, между тем прерывисто выталкивая из себя имя своего ребенка. Маринетт не выдерживает, срывается с места, кидается к матери, и та лицом утыкается в воробьиную грудь и узкие плечи, заставляя дрожать так же.       — Прости меня, сладкая, прости, — шепчет, пальцами зарываясь в тонкие волосы, — прости. Я напугала тебя.       — Нет, — мотает девочка головой, гладит маму по спине и сама почти плачет, — это из-за меня, это я тебя разозлила. Прости. Из-за меня мы ссоримся.       Женщина сжимает ткань на спине и кусает губы. Наверное, на ребенка всегда легче вину перекладывать, не брать ответственность за собственные поступки, заставлять ребенка терзать себя не теми мыслями и тешить самолюбие. Страшно за себя и подобные приступы. Еще страшнее – думать о том, что без нее будет с Маринетт. Сабина напугана. Она одинока, нестабильна, опасна для себя самой и ребенка, а помощи ждать просто не откуда – у каждого своя жизнь со своими заморочками, проблемами вселенского масштаба и каждодневными катастрофами. Ей казалось, что она с этим справиться сможет, до сих пор так думает, но узнавать наверняка и пробовать не хочет. Куда еще больше риска, тут ребенок грозится остаться круглой сиротой.       — Я люблю тебя, мамочка, — целует девочка ее в мокрые опухшие щеки. — Больше всех на свете люблю.       Они перебираются на диван, и Сабина плачет весь оставшийся вечер у маленькой дочери на плече, пока не засыпает. Маринетт укрывает ее пледом и ложится у самого краешка.       Через несколько дней не может найти и следа пребывания матери в их квартире, вернувшись после школы, – только в прихожей едва уловима нотка духов, а на столе лежит бумажка с номером и парой строк, расписанных маминым почерком. Маринетт для верности еще раз обходит все комнаты, зовет родительницу, но ни вещей, ни ее саму не находит. Дрожащими руками набирает с домашнего тот самый номер, и только дышит в трубку. На другом конце голос холодный и незнакомый, будто позвонил в какую-нибудь контору из объявлений. У нее много вопросов и совсем нет ответов, вместо с того, чтобы внятно ответить, когда просят назваться в очередной раз, начинает плакать, невольно с губ срывается слово, которое ребенку на ум приходит в первую очередь, когда страшно.       «Мама…»       Отвечающий называет ее имя, но, не получив ответа, выдыхает и просит никуда не уходить.       Так она встречает Габриэля впервые – взрослым человеком, ненамного старше ее мамы, будто сошедшего с обложек взрослых журналов, в которых пишут об успешных людях, высокого настолько, что Маринетт кажется себе Дюймовочкой. Ее берут за руку, неумело и чуть грубовато, и тянут за собой в кухню. Он представляется, а она только слышит отрывки: мамин старый знакомый, просила забрать к себе, сама появится нескоро.       Из старой квартиры не берет почти ничего, оставляя позади, но Габриэль говорит, что если нужно будет что-то забрать, что-то действительно важное, они это сделают или попросят это сделать кого-нибудь другого, пока она еще принадлежит им. Маринетт с верхней полки достает альбом, наполовину пустой, незаполненный, кладет меж книг в свой рюкзачок. Маринетт берет флакон маминых духов, тот оказывается пуст, но пара капель таки попадает на шарф после нескольких сильных нажатий на исполнительное устройство.       Девочка обводит взглядом квартиру, обувшись, в голове быстро проносятся воспоминания, отдельные фразы, слова, запахи, ощущение тепла; обнимает себя, вдруг почувствовав жуткий холод, жмурится до ярких крошечных звезд и пятен перед глазами, чтобы не заплакать, не вырвавшийся рев в горле застревает горьким комом. Габриэль спрашивает готова ли она. Нет. Но только кивает в ответ. Потому что так нужно. Потому что это то, что он хочет услышать.       Его машина едет бесшумно. Перед затуманенным взором проносятся улицы родного города. Погода удивительно солнечна для осени. Маринетт голову кладет на ремень безопасности, которым пристегнута в неудобном детском кресле, и прячет нос в шарфе, влажно вдыхая. Это ее убаюкивает, но не успокаивает. За шарфом губы дрожат. Глаза сами слезами наполняются. Она старается плакать тихо. Габриэль, затормозив на светофоре, смотрит на нее через зеркало заднего вида. Не говорит ничего.       У Маринетт пальцы впиваются в ткань куртки, и ей холодно, несмотря на то, что работает обогрев. Отводит взгляд и отворачивается к окну, пытаясь остановить слезы.       — Ты не останешься одна, — говорит Габриэль неожиданно, и его ровный громкий голос в машине кажется еще громче. Маринетт замирает.       Машина трогается с места.       — Это то, чего хотела твоя мать.       Девочка безвольно откидывается, прикрывая глаза. Слезы пересыхают быстро. В голове неожиданно пусто.       У нее нет выбора в любом случае, как и пути назад. Когда глаза открывает вновь, смотрит только сквозь лобовое стекло.