Трафареты

      У мадам Агрест теплая, приветливая улыбка и удивительно горячие, нежные руки. Маринетт неловко уклоняется в сторону, когда она тянется ей помочь, и говорит, что справится с верхней одеждой сама.       У мадам Агрест самые добрые намерения, и к чужой девочке она относится, будто та ей родная. Маринетт не меняется в лице, сухо благодарит, когда служанка приносит чай, сидит спокойно и не загорается ни от одного ее вопроса про школу, друзей, увлечения, любимые телешоу.       Жена человека, забравшего ее, напоминает ей скольки-то-там-юродных теть, к которым они с мамой иногда ходили, у которых она могла жить малый промежуток времени. Родственницы дарили игрушки, развлекали ее днями напролет, никогда не ругали и всегда, всегда улыбались широко. Маринетт просила у мамы младшую сестренку, когда маленькой была. Перестала, когда немного повзрослела. Когда проходило некоторое время, мама, любимая мамочка, уставшая очень, с темными синяками под едва сверкающими искренне глазами, постаревшая очень за последние годы, шептала с улыбкой, как тетушки по ней соскучились, как спрашивают постоянно о своей милой племяннице, ждут ее в гости. Маринетт кивала головой, не поднимая взгляда. Она слышала, как о маме говорили эти самые «тетушки». Предательница. Позор семьи. Больная на голову. Маринетт плакала от обиды в подушку, маме даже сказала однажды, но та улыбнулась очень странно, не радостно вовсе, говорила, что зла на них вовсе не держит, что ничего, это нормально, это пройдет. Девочка ночью спала крепко и не видела, как мама глотала таблетки.       Неосознанно, она чувствует, что ей здесь не место. В их огромном доме неуютно, слишком пусто. Потолки высокие, все в строго выдержанных тонах, а когда шаркаешь туфельками, оглушающее громко проносится эхо, будто по всему помещению. Камень холодный. Огонь в камине не греет. Фотографии будто живые со стен смотрят, старые, видно, совсем: мадам Агрест улыбается сейчас совершенно иначе, ее муж не улыбается вовсе. Маринетт листает домашний альбом, и там много фото ее маленькой. Там мама улыбается. А еще есть папа на фото, большой, и теплый, наверное. У них тогда была пекарня. Маринетт не помнит запаха выпечки и не знает, что такое макарон и профитроли. Она еще не помнит, чтобы мама хоть раз упоминала Габриэля, но почему-то не страшится незнакомого человека.       Большую часть времени она проводит с Адрианом и его гувернанткой. Сын Агрестов – маленькое солнышко, лучистое, улыбчивое, всегда доброе, почти слепящее. Он смеется громко, пока строгая на вид женщина его не одергивает, все рассказывает про то, что любит до детского восторга. Они одного возраста, но Маринетт не может найти общих тем для разговора, кивает только иногда, пытаясь с учебника по французскому без ошибок текст списать, пока Адриан с восторгом говорит о каком-то новом супергеройском шоу. Ее быстро перевели на домашнее обучение, Дюпэн-Чэн сильно не противилась.       Маринетт нравится сидеть в своей комнате и рисовать в альбоме, спрятавшись от Адриана, где так тихо и только с улицы ветерок дует, а потом приходит его мать с новой одежкой. Девочка, подтянув к груди ноги, свитерок натягивает на колени, и ей нет дела до историй о том, как мадам Агрест хотела дочку, а родился Адриан, и как она наряжала его в платья, делала хвостики. Ей все равно, что на ней платья смотрятся лучше.       Недели спустя Маринетт понимает, что одежда из дома, которую она не носит почти, пахнет теперь по-другому. Привыкла к запаху чужого дома. Плачет, когда прижимается носом к шарфу и не чувствует слабой нотки духов, – который и так почти выветрился со временем, – потому что его простирали вместе с остальной одеждой. Укрывается ворохом грязных свитеров и поношенных юбок с головы до пят, кутается в белое кашне, пряча в нем нос, и листает фотографии в альбоме. Габриэль в тот день входит в комнату, в которой она живет, впервые, и она даже не поднимает на него глаз.       Он возвращается всегда поздно и усталый, за стеклами очков видно потухший взгляд, почти равнодушный. Маринетт никогда не отвечала Адриану, который говорил, как любит своих родителей. Она знала, что те постоянно ссорятся. Не на глазах у Адриана, упаси боже, это же сердце ему разобьет, плохо на психике скажется. Маринетт слышала, как мадам умеет кричать, и знает, насколько холодящий кровь у Габриэля тон голоса, когда тот отвечает ей тем же. Она не боится его (или хочет так думать), сжимает только ткань колготок неосознанно и ждет, когда начнут ругать, требовать извинений, потому что в сердцах прикрикнула на Адриана и его мать заодно, когда та пыталась разрешить конфликт (у той даже слов не нашлось).       Этого не происходит.       Тон у Габриэля строгий, достаточно громкий сам по себе, но осуждения или пристыжения в нем нет ни на йоту.       — В последний раз я кричал на него, когда он испортил мои эскизы в четыре года, а потом Женевьев запретила мне. Потому что, говорит, на детей кричать нельзя.       Маринетт все еще взгляд не поднимает.       — До сих пор ревет.       — Как девчонка, — вырывается у нее.       Габриэль кивает согласно:       — Как девчонка.       — Мама на меня кричала, — смотрит она на него, прищурившись; мужчина в лице не меняется. — А когда я плакать начинала, еще больше злилась. И плакала.       Габриэль молчит.       — Я хочу к маме, — она обнимает коленки, темные брови сдвигаются к переносице, — я так скучаю по ней. Я мешаю вам. Вы ругаетесь с мадам из-за меня.       — Твоя мать не может больше тебя растить, и она это понимает, поэтому и попросила меня взять на себя заботу о тебе. Ей было нелегко решиться на это, и тебе нужно это принять.       Маринетт не хочет понимать. Маринетт просто маленькая девочка, у которой кроме матери не было никого. Маринетт хочет назад все, чего лишилась. Готовить маме чай и просить, чтобы она поела. Расчесывать волосы и читать книги вслух, зная, что не слушают. Класть голову ей на колени и просто лежать, не зажигая свет в комнате, слушать чужое дыхание. Да, им нелегко было жить вместе. Да, нередко наступали дни, когда она особенно громко кричала из-за любой мелочи, отталкивала от себя, а иногда могла забыть о дочери, погрузившись в собственные идеи, или, напротив, ходить с ней развлекаться, тратить много денег, чтобы потом думать над каждой копейкой. Чаще бывало, что она сидела грустная на диване, завернувшись в одеяло, или могла как-то оказаться на холодном полу, смотрела в потолок, и тогда девочке приходилось уговаривать ее встать. Мама не была идеальной. Маринетт всегда знала, что она больна. Маринетт все равно.       — Я знаю, месье Габриэль, знаю, — ее голос дрожит, почти срывается на рыдания, — но я не могу. Я хочу знать… почему она бросила меня. Я что-то не так сделала? Я буду очень-очень хорошей девочкой, скажите ей, пожалуйста, я больше не буду заставлять ее плакать или расстраивать, я… Только пусть она вернется… Я больше не буду… Я все сделаю… Пожалуйста… Я хочу к мамочке…       Пальчики мнут ткань пиджака. Рыдания душат, а слезы щиплят глаза. Габриэль в лице не меняется совершенно.       — Марин, — его голос начисто лишен эмоций, и от него она замирает, забыв, как дышать, — ты не единственная, кому она дорога. И не ты одна скучаешь по ней. Она любит тебя, Марин. Поэтому ты сейчас здесь.       В комнате тишина не прерывается долгие секунды, а девочка затем прячет лицо в пиджаке, впиваясь намертво в лацканы, и рыдает навзрыд. Больно. Одиноко. Страшно. Влажно вдыхает через нос, чувствует дорогой парфюм. Не может вспомнить запах маминых духов. Она сейчас утешала бы. Габриэль сидит, даже не шелохнувшись, долгое время, но когда его большая ладонь оказывается на спине, рыдания накатывают новой волной. Он не умеет успокаивать. Он не сидит рядом с Адрианом и не утирает ему слезы. Он просто терпит девочку, которая мнет дорогой костюм, и почему-то не отталкивает.       Когда успокаивается, громко дышит, отстраняясь, трет глаза, которые не хотят открываться, болят. Его рука оказывается теперь над головой, но затем замирает и падает на покрывало. Когда тишина продолжается больше нескольких минут, он поднимается, собираясь уйти.       — Мне, — говорит Маринетт осипшим голосом, когда тот к ней возвращается, — нужно будет извиниться перед Адрианом?       Габриэль прикрывает глаза.       — Только если хочешь, заставлять никто не будет.       Девочка несколько мгновений думает, а затем мотает головой. Мужчина лишь молча кивает, прежде чем выйти из комнаты.       Агресты просят своего юриста начать оформлять документы на развод пару месяцев спустя.