Трафареты

      У Маринетт была привычка: она периодически напевала себе под нос песни, крутившиеся в голове, невнятным высоким мычанием, совершенно не задумываясь. Наверное, именно это люди называли «душа поет». Причем частенько желание петь появлялось, когда у нее болело горло. Примерно как сейчас, когда она то и дело прочищает горло и периодически откашливается в паузах между рождественскими песнями.       — Почему мы так поздно наряжаем дерево? — недоумевал Адриан, расправляя ветви искусственной ели покрасивей.       Может, смотрелось не так солидно, как если бы стояла бы настоящая, но Габриэль раздражался, когда иголки начинали осыпаться, и вообще его недавняя рекламная кампания строилась на сбережении природных ресурсов путем использования искусственных заменителей, а он не стал бы лицемерить. Несмотря на немалое состояние он не видел смысл тратиться каждый год на всякую ерунду: он и дом-то наряжал лишь потому, что полагается, а вкладываться в раскрученный в маркетинговых целях праздник не желал. Поэтому ель уже с пяток лет ставилась одна и та же, поражая своей роскошностью Маринетт.       — Потому что мсье Габриэль не видит смысла делать это раньше, — ответила она Адриану, с энтузиазмом потирая руки перед тем, как открыть коробку с украшениями. Последние года два после уговоров ее опекун позволял ей самой заниматься украшением дерева, что встречало любого посетителя перед входом, в холле, вместо того, чтобы поручать это прислуги. Конечно, та все равно присутствовала и помогала советом, а также просто быстрее управиться, но теперь они помогали ей, а не Маринетт котом юлила у их ног, путаясь и мешаясь. Ее брала гордость, поскольку она всегда чутко чувствовала возложенную на нее ответственность и подходила к таким поручениям со всей серьезностью, чтобы не напортачить. — Он говорит, что если уж и наряжать, то непосредственно перед самим праздником, чтобы хоть какое-то ощущение его было.       Маринетт была полостью солидарна со словами Габриэля: весь город начинали украшать едва ли не в ноябре, а потому к самому Рождеству уже все становилось таким привычным, вовсе не вызывая прежнего волнения от ожидания.       — Глупости это. Все нормальные люди наряжают дом явно раньше, чем за два дня до праздника, — вздохнул Адриан. В этот раз помогал он, так что прислуга не вмешивалась, если ее не позвать, занимаясь убранством всего остального особняка.       — Ну, а когда в последний раз тут было что-то, как у людей? — резонно поинтересовалась Маринетт, пожав плечами и не шибко отвлекаясь от протирания блестящих шаров. Разумеется, других игрушек не было, чтобы не выбивалось из окружения, но для нее и это казалось уже многим: за все детство в ее доме лишь раз стояла ель.       Та была живая, настоящая, пышущая морозом и хвойной смолой, хоть и была явно не самого лучшего качества. Она занимала внушительное место в их маленькой квартирке, несмотря на свою неказистость, но тогда и это казалось чудом. Маринетт из любопытства грызла мягкие иголочки с вязким и чуть кисловатым вкусом и засыпала под перемигивание гирлянд, яркими звездами отсвечивающей в сияющих игрушках, растянувшись на кресле, пристроив голову на подлокотнике и уложив под подбородок руки. Это был подарок ей на день рождения, потому что ей хоть раз хотелось увидеть нечто подобное дома, а не на площади. Как во всех этих добрых рождественских фильмах, которые они с мамой смотрели, макая пряники в сахарную глазурь.       Адриан ей не ответил, присаживаясь рядом на корточки.       — Я помню, что у тебя в двадцатых числах день рождения.       Маринетт утвердительно кивнула.       — Да, двадцать девятого.       Он подполз еще ближе, опускаясь на пол.       — Есть какие-нибудь пожелания насчет подарка?       Маринетт удивилась. Вздернула бровями, посмотрела на него, а потом усмехнулась.       — Нет, — покачала она головой. — Так же совсем неинтересно будет!       — Зато шансы на то, что ты получишь что-то ненужное, резко упадут.       — Что значит «ненужное»? — фыркнула девочка, подаваясь назад. Она выгнула спину, опершись на руку, и кое-как дотянулась до ветки, зацепив петлей игрушки. Отпущенная, та покачалась немного, повертелась и послушно замерла, пока Маринетт вернулась в исходное положение. Все это действо заняло у нее меньше пяти секунд. — Это же подарок. Это уже внимание. Уже только это приятно. Это, наверное, даже важнее, чем сам подарок. Вот, держи, повесишь этот шарик с другой стороны? Вон там, справа? Обойди и повесь где-то чуть повыше середины. А тот, который побольше, чуть левей и пониже.       Адриан послушно последовал ее указаниям, слушая поправки. Потом погляделась в собственное искаженное отражение и подала еще парочку, самой поднявшись на ноги. Она вешала, отходила и придирчиво всматривалась.       — А отец? — отвлек ее от размышлений Адриан, когда Маринетт думала, не перевесить ли одну из игрушек, близко висящую к другой, в другое место. — Он тебе что в прошлом году подарил?       Она задумчиво нахмурилась.       — Если так подумать, то он ничего мне из вещей и не дарил. — Потом она улыбнулась, склонив голову к плечу. — Да ладно тебе, не переживай, ты не сможешь ошибиться. Мне сложно не угодить. О, пока не забыла, может, проверишь, не готовы ли пряники? А то Виви может увлечься и самой все украсить!       Адриан послушно отправился выполнять ее просьбу. Он был отличным помощником, но Маринетт стоило хоть ненадолго остаться наедине с собой. Они проводили очень много времени вместе, ей нужен был небольшой перерыв. К тому же, он часто поднимал такие темы, на какие Маринетт бы высказалась, но ей не хотелось ругаться или заводить долгие дискуссии. Скоро Рождество, она любила наряжать рождественское дерево и просто хотела весело провести время. И пропеть вслух. От мычания уже немного начало хрипеть горло, поэтому хотелось немного распеться.       В голову шло много рождественских песен. Их она пела, задавая себе праздничное настроение, совсем как мама раньше. У мамы был диск с рождественскими песнями Селин Дион, и два голоса нараспев гласили о рождестве. Мама, подпевая, пела, разумеется, в разы хуже, Маринетт отлично помнила, что ей не нравилось, как она пела, фальшивя. Мама же, вместо того, чтобы обижаться, предлагала ей тоже попеть. Они готовили вместе и украшали квартиру, а потом в голове вертелись обрывками слова из песен Селин Дион.       — Ночь полна радостных песен, — пропела Маринетт негромко и хрипло, будто только проснулась ото сна, — дрова трещат…       Она не помнила всех слов, поэтому что-то заменяла напевными слогами или все тем же мычанием, а иногда попросту немного изменяла строчки, что вспомнила. Маринетт сладко улыбалась себе под нос, почти лаская слова, готовые сорваться с языка.       — Стол накрыт, я жду друзей, — проворковала она чуть громче, наслаждаясь урчанием в груди, коснувшись шеи у ямочки ключиц, — слушая свои воспоминания.       Габриэль в прошлом году действительно ничего не подарил ей. Каждый год он делал для нее подарки, всегда отлично угадывая. Маринетт догадывалась, что это из-за того, что он общался с ее мамой о ней в былые времена, да и сам со временем стал ее понимать, наблюдая за тем, как меняются ее интересы, как она из ребенка с не самым светлым прошлым превращается в девушку, формируясь, как самостоятельная личность. Он умел ей угодить. Он дал ей хорошую жизнь, множество возможностей, он не оставил ее на произвол, не предоставил самой себе, направляя и поучая ее, но все же позволял ей развиваться и расти самой, не чувствуя никакого давления. Габриэль относился к ней с уважением. Поэтому и подарки его для нее всегда имели смысл.       Когда Маринетт только начала всерьез увлекаться рисованием, он подарил ей книгу по теории и хороший автоматический карандаш, которым она пользовалась до сих пор. Он подарил ей духи, которыми пользовалась мама. Габриэль позволил ей пользоваться собственной библиотекой по истории моды. Ему не нужны были поводы для подарка, на самом деле, он делал для нее слишком много, и Маринетт не была уверена, что когда-либо сможет ему отплатить.       Что больше всего его цепляло, он ее слушал. Габриэль действительно вслушивался в вещи, что она бросала, тут же забывала. Так было в прошлом году, когда она, помня о его загруженности и даже не спрашивая, будет ли он дома на Рождество, пошутила о возможности, что хоть один год он останется дома отужинать. Да, он не подарил ей ничего в прошлом году. Кроме того, что остался, и у них был Рождественский ужин на двоих, со свечами и все такое. Это так напоминало о детстве, когда они с мамой так вместе запекали курицу в духовке. Габриэль запомнил это, и потому Маринетт понимающе кивнула, когда он спросил, ничего ли страшного, если в этом году дарить ничего не будет.       Маринетт любила подарки за приятные воспоминания, что они оставляют. Он подарил ей ощущение праздника в прошлом году.       — Ох, когда я слышу рождественские песнопения, — с любовью пропела Маринетт, крутанувшись на носках и насладившись тем, как вместе с ней сделала круг легкая юбка платья, ловко склонившись на одной ноге над коробкой с оставшимися золотыми шарами, — люблю вспоминать радости детства – сверкающая ель, серебристый снег…       В детстве не было ничего такого помпезного, но было тепло и уютно. Маринетт вспоминала рождественские дни с любовью и ностальгией, искренне скучая. В эти дни она очень скучала по матери, хотя и старалась не говорить это вслух. Ей виделось, что для Габриэля это тоже не самая приятная тема. Опять же, она в любой момент могла попросить о консультации у семейного психолога, если на то была острая необходимость, но Маринетт, в принципе, научилась справляться, следуя советам специалиста. Она стала переключаться и сама себя теперь вытаскивала из плохих настроений, пусть и могла иной раз поплакать, когда оставалась на Рождество одна. И хотя ее звали друзья провести праздник с ними, а Габриэль никогда не был против, она оставалась одна.       К счастью, за ней всегда в это время присматривала Натали, и Маринетт могла маленьким ребенком уложить ей, разом замершей, голову на колени и ненадолго так остаться. Натали шумно вздыхала, ничего ей не говорила, а потом перебирала волосы. После она предлагала выкрасить пару прядей оттеночным шампунем или мелками в синий, и Маринетт это поднимало настроение. Краска держалась плохо и совсем недолго, поэтому Габриэль об этом бы даже не узнал. Но у них была пара совместных фотографий в инстаграме в один из таких моментов, а Габриэль так ничего и не говорил ни Маринетт, ни Натали.       — Рождество, — с чувством пропела Маринетт, уже совсем перестав стесняться и распевшись, голос отражался в стенах пустующего холла, — мое прекрасное белоснежное Рождество.       Рождество оставляло массу приятных воспоминаний. Куда больше чувств у нее вызывала именно подготовка к празднику.       Как в прошлом году, когда она наряжала свою комнату. Как раз тогда, когда пошутила про возможность вместе поужинать. Габриэль тогда зашел в ее комнату, интересуясь планами на праздники, для своего же спокойствия, он ведь, в конце концов, был ее законным представителем. Маринетт ответила, сидя все также на полу перед окном, обернувшись и вслепую ткнув под пальцами, пачкая их и окно в белый. Перед ней у самых ног стояла банка с краской, а в руке она сжимала кусочек губки.       — Что ты делаешь? — спросил он ее тогда, подходя ближе и склоняясь над ней.       Маринетт, не таясь, ответила с улыбкой:       — Когда я была маленькой, мы с мамой так украшали окна. Она вырезала всякие фигурки, прикладывала к окну, а потом проходилась краской. Что-то вроде трафаретов, — она пожала плечами, показывая вырезанную из бумаги снежинку. — Не знаю, вспомнилось просто, захотелось сделать.       Габриэль взял из ее рук вырезанную фигурку и придирчиво стал рассматривать. Маринетт тут же обратила внимание, как и его пальцы перепачкались белой гуашью. Потом он усмехнулся, протягивая обратно.       — Я помню, да, — и просто потер пальцами, стирая краску.       Маринетт улыбнулась ему в ответ кончиком губ.       — Знаете, — сказала она, — сколько бы я не прикладывала, у меня никогда не получаются одинаковые следы. То рука дрожит, то пятно в одном месте. И следы краски в разных местах, даже там, где их быть не должно. Я все думаю… это прямо как с людьми. Мы все одинаковые. И все мы разные. И на каждом из нас свой неповторимый отпечаток оставляет жизнь.       Когда Габриэль негромко и сдержанно посмеялся, Маринетт непонимающе заглянула ему в лицо, безмолвно прося объясниться.       — Так обычно про снежинки говорят, Марин, — сказал он, выпрямляясь. — Но я понимаю, о чем ты.       Он еще немного так постоял. Маринетт не оставляло чувство, будто она поделилась чем-то важным и ее поняли. Это было приятно. Маринетт не могла сдержать улыбки, а Габриэль не торопился никуда.       — Ничего не хочешь на Рождество и день рождения? — он всегда дарил ей один подарок, и Маринетт казалось это честным. Ей самой было бы неловко получать больше.       — Говорила же, что хотела бы с вами хоть раз на Рождество поужинать, но это слишком много, — она мотнула головой. — Нет, мне ничего не надо. У меня все есть. Спасибо вам.       Габриэль, кивнув, все же решил ее покинуть.       Но перед тем…       — Тебе не стоит меня благодарить, Марин.       Маринетт похлопала глазами, но не успела ничего спросить, поскольку он вышел, и она не придала значения, просто об этом забыв. А потом они ели утку в канун Рождества, и Маринетт разок, когда он уже ушел, глотнула шампанского из его бокала. Ей решительно не понравилось, и она зареклась его пить.       Маринетт нравилось Рождество. Маринетт нравились рождественские песни, угощения, ей нравилась атмосфера праздника, которой было пропитано все вокруг.       — Ох, и когда я слышу, что пробил час… — она умолкла, вспоминая следующую строчку, а потом загляделась на результат трудов. Теперь ее все устраивало. Оставалось только водрузить верхушку, для того стоило подвинуть стремянку поближе. Она решила подождать Адриана, чтобы тот подержал, пока она поднимется. Габриэль поставил единственное условие, когда позволил ей наряжать: быть осторожней.       — Ты точно не хочешь заняться пением? — спросили ее, и Маринетт выглянула из-за елки. На губах Габриэля, который спускался по лестнице, играла легкая улыбка, спрятанная в самых кончиках губ.       Поэтому она не сдержалась и улыбнулась тоже. Он очень редко улыбался вот так, и Маринетт ловила эти моменты, запоминала.       — А что, боитесь конкуренции, мсье Габриэль? — игриво спросила она, поправляя маленькие хвостики. Девочка все еще привыкала к своей новой стрижке. — Да и бросьте, я же так, от балды…       — Зная тебя, ты можешь, если постараться, так что не оправдывайся, — упрекнул ее Габриэль.       — А еще я не хочу заниматься этим, — призналась Маринетт, и этот ответ устроил Габриэля уже куда больше. — Вы помните, что нас в канун Рождества не будет? Мы с друзьями будем справлять.       Он кивнул ей.       — Да, помню. Меня и самого не будет: нужно будет отъехать по делам. На несколько дней.       — А-а…       — Что у тебя в руках, Марин?       Маринетт посмотрела на руки.       — А, это? Верхушка. Вот, хотела надеть.       — Ты же не дотянешься. Давай я.       — Ох, нет, не стоит, я Адриана подож… Ладно. Спасибо, месье Габриэль, — она посмотрела на елку, задержав дыхание. Игрушки блестели и сверкали в свете верхних белых ламп. И верхушка приковывала к себе внимание, как главное украшение. Габриэль встал с ней рядом и тоже полюбовался.       У Маринетт и ее матери лишь однажды стояло в доме рождественское дерево. В остальные разы мама на веревочках подвешивала самые разные игрушки. В комнате Маринетт над ее кроватью висели простые шары, золотые и серебристые, все в блестках, переливающиеся в свете все тех же гирлянд, периодически покачивающиеся и усыпляющие. Мама пела песни Селин Дион, и, когда не пыталась подпевать, звучала куда лучше, приятней, убаюкивая маленькую еще девочку, для которой невозможно представить праздника лучше. Она ела много вкусной еды, не спала допоздна, они смотрели фильмы и хорошо проводили время. Мама всегда находила в себе силы в такие дни, и лишь сейчас Маринетт могла понять, каких усилий ей стоило сделать такой праздник для дочери. Она запомнилась ей очень сильной женщиной, и все детские воспоминания о Рождестве вязались именно с ней.       Маринетт достала из коробки последний шарик, который никуда не пристроился, и промычала, не решившись вслух пропеть последние строчки песни.       «Я снова вижу твои ясные глаза, мама. И думаю о былом белоснежном Рождестве*»       Все же, несмотря ни на что, Маринетт любила Рождество. Поэтому она утерла рукой выступившие слезы безмолвно и нашла в себе силы от всей души улыбнуться.