Трафареты

      Мама всегда, смеясь, говорила, что Адриан слишком много думает. Притом она целовала его в лоб, макушку или щеку, даже когда он подрос, и не имела в виду ничего плохого.              Отец, по его воспоминаниям, спрашивал, чем он вообще думал, когда делал что-то, например, портил стены или – что было еще хуже, настолько, что отец бледнел, – эскизы. Иногда он занимал место гувернантки и просил хорошенько подумать еще над каким-либо заданием, а Адриан думал для того возраста и так слишком много и устал и ему хотелось уже встать из-за стола, пойти поиграть, и думать мог лишь об этом.              Маринетт, которой он говорит подумать, что не так в ее рисунке, стоит долго, глубоко задумавшись, и отец ее не торопит. Адриан смотрит на ее рисунок тоже, и там довольно красивый натюрморт из подручных предметов, и ему решительно не понятно, что не так, хотя он смотрит уже минут десять и думает над этим, тщетно пытаясь разобраться.              — Ты опять недобрала в тоне, — вздыхает отец, не дождавшись ответа. — Твоя акварель все еще очень жухлая и грязная, ты жалеешь цвета либо наоборот где-то перебарщиваешь и пишешь чистыми. И ты снова сконцентрировалась на том, чтобы прописать все складки, но забыла прописать собственную тень главного предмета.              — И я забыла сделать рефлекс на шкатулке, — кивает она, соглашаясь, но не выглядя при этом особенно веселой.              — И это тоже, — говорит отец, выжидающе на нее глядя.              Адриан видит, как она трет заледеневшие ладони за спиной.              — Я… я знаю, он не так хорош, но месье Жерар говорит, что уже куда лучше…              — А я говорю, что ты можешь еще лучше, — обрывает он ее. Маринетт выглядит действительно расстроенной, и отводит взгляд. — Посмотри на меня, Марин. Вот так, да. Знаешь, в чем твоя проблема?              — В том, что я ужасная ученица? — пробует она, поджав губы, и, честно говоря, Адриан удивляется, как она все еще может держать взгляд на лице отца.              — Без жалости к себе, пожалуйста, ты знаешь, что я этого не люблю, — выдыхает тот, и Адриан едва ли слышит, как она извиняется. — В этом и заключается главная твоя проблема. Ты слишком неуверенна в себе и своих силах. Ты зажата, когда рисуешь, пытаешься сделать что-то хорошо, но концентрируешься на одной детали, забыв о целостном восприятии.              — То есть я много парюсь? — говорит она.              Отец кашляет в кулак, не слишком любя подобные выражения.              — Что-то вроде. Ты должна быть смелее в живописи. Складывается ощущение, что ты акварели боишься.              — Она постоянно течет! — жалуется Маринетт. — И не слушается! А если я беру маленькую кисть, получается как-то не так.              — В следующий раз возьми большую кисть, бери шире, и хватит бояться несчастной краски, бога ради. Не бойся все испортить. Всегда можно начать сначала. А даже если ошибешься, мир из-за этого не порушится, — говорит отец напоследок, прежде чем оправить подолы рубашки, как обычно бывает, когда он собирается уйти.              Мир, может, и не порушится, зато ты будешь рвать и метать, скептично замечает Адриан про себя, не решившись сказать вслух. Маринетт выглядит после его критики морально раздавленной, бессильной, но она как ни в чем не бывало благодарит его.              — Я все учту в следующий раз.              — Что ж, тогда буду ждать с нетерпением твою следующую работу. Не буквально, конечно же, — Адриану на мгновение кажется, что у него дергается уголок губ, и догадка подтверждается, когда Маринетт фыркает себе под нос, слабо усмехнувшись.              — Еще раз спасибо за уделенное время, месье Габриэль.              — Надеюсь, что оно потрачено не зря, — поводит отец плечом, закрывая за собой дверь.              Маринетт, глубоко вздохнув, присаживается обратно на стул, после чего вытягивает руки и ноги, наклоняясь.              — Надеюсь, что оно потрачено не зря! — передразнивает Адриан, ловя на себе непонимающий взгляд Маринетт. Он смотрит на ее работу снова. — И чего он придирается? Хорошо же получилось!              — Я сама его об этом попросила, — пожимает плечами девочка, раскручивая механизм мольберта. — Я… я, в принципе, знала ошибки, но хотела, чтобы он сказал тоже.              Адриан искренне удивляется:              — Зачем? Разве это приятно?              — Ни капельки. Но именно это и заставляет меня учиться, — поясняет она, снимая планшет с натюрмортом.              Адриан ее решительно не понимал.              Он пытался ее понять, и часто ему казалось, что они на одной волне, хотя у них оказалось не так уж и много общих интересов и тем для разговора. Но иногда складывалось впечатление, что происходит нечто, чего он понять был не в силах. Что-то, что знали все вокруг и только он один не знал.              Он был свидетелем того, как Маринетт плакала после критики его отца, как он довольно резок с ней в словах, как она его просто боялась.              Но она смотрела ему в глаза и находила в себе силы говорить. И просила оценить работу снова. И иногда даже улыбалась при всем этом. Отец едва ли менялся в лице, и он с годами не менялся совсем.              И Адриан много думал об их взаимоотношениях. Он не был этом доме не один год, он ничего не видел и не знал, но чувствовал, будто здесь все куда сложнее, чем он может понять. Они держались так отстраненно, что сложно было поверить, что эти двое вместе столько лет прожили (хотя в случае с отцом это было нормой), но Маринетт в разговорах с ним была то робка, то смела, и они, кажется, друг друга понимали.              Маринетт была совершенно непохожа на отца, это точно. Даже с ним были похожи больше. Даже с Альей они имели куда больше общего. А с отцом – нет. Адриан иногда сомневался, что он вообще может хоть с кем-то иметь нечто большее. За все свои пятнадцать лет он так и не встретил ни одного человека, который был бы хоть каплю на него похож.              Они едва ли ладили. Иногда они виделись, по большей части, потому что настаивала мама. Куда чаще он бывал у бабушки с дедушкой, по обеим линиям, потому что то мама была в разъездах, то отец просто не мог провести с ним время, работая день и ночь. Маринетт рассказывала о том, что на отце обычно лица не бывает в такие дни, и он теперь понимает, а тогда просто злился, что его все бросили.              Он и на Маринетт злился когда-то, на самом деле. Ему в детстве так и не дали внятного ответа на вопрос, почему родители разошлись. Наверное, потому что не хотели расстраивать или думали, что он просто не поймет. В его глазах тогда это выглядело так, что Маринетт пришла в их семью, где все было хорошо, и вдруг семья распалась. И Маринетт остается с его отцом, с которым теперь они едва ли виделись. Конечно, когда он повзрослел, он сам понял, да и мама говорила с ним куда откровенней, но что-то невесомое, такое детское, так и осталось в голове, связавшись с тем образом из детства. Да и Маринетт его в детстве, кажется, не любила особо, он помнил, как она на него закричала, разозленная, вся красная, а он даже не мог вспомнить, почему.              Маринетт теперь была крайне спокойной, вежливой и, кажется, научилась улыбаться и веселиться. На ComicCon’е было действительно здорово, хоть Маринетт и призналась, что пошла только ради Альи. Но ей, кажется, понравилось и самой. У нее был стилизованный красный в черный горох костюм из блузы и юбки и смеха ради они купили ей ободок с усиками. Она оценила. Маринетт вообще умудрялась всем нравиться, хотя не сказать, чтобы она рвалась со всеми дружить. В этом плане они отлично с Альей друг друга уравновешивали.              Он думает, что она собрала уже все, но Маринетт так и сидит на стуле, удерживая в руках коробочку акварели, и глядит перед собой.              — Ты идешь?              Маринетт опускает глаза на коробочку и мотает головой, потягиваясь за альбомом.              — Я еще немного посижу, ладно? Начинай пока без меня, — и устраивается поудобней, примеряясь.              Адриан, пожав плечами, уходит к себе в комнату.              Уроки делаются быстро. У них сегодня был долгий школьный день, а после – дополнительные занятия. Адриан хотел повторить с Маринетт несколько фраз на китайском, поскольку она слишком часто в них путалась, но, видимо, у них бы не получилось.              Сначала было восемь часов, потом девять, а Маринетт так и нет. Он думает, что она могла уснуть, едва коснувшись подушки. С ней иногда такое случалось, и ее прошибала крайняя степень паники, если ее тогда никто не будил. Но в комнате ее не оказывается. Маринетт все еще на том же месте, где он ее и оставил, у нее два новых этюда, и она выглядит абсолютно никакой.              И у нее поджаты губы так, что она, кажется, вот-вот заплачет.              Так и случается, и она недовольно утирает слезы, с ненавистью глядя на листы бумаги, и в итоге швыряет кисть, которая не врезается в Адриана только чудом, но он издает шум, и Маринетт резко оборачивается на него, скоро и небрежно утирая слезы, скомфузившись.              — Прости, я… я заработалась и… и…              — Маринетт, все хорошо, — пытается он успокоить ее, подходя к ней со спины и касаясь плеча.              Девочка яростно мотает головой.              — Ничего не хорошо! — она глотает злые слезы, которые начинают течь с новой силой. — У меня ничего не получается! Я… я пыталась! Я ста… старалась, но… но, ты видишь! Видишь?!              Адриан оценивает оба варианта быстрым взглядом, и оба они ему нравятся.              Но Маринетт его мнению, конечно же, не доверяет.              — Пойдем, попробуешь в другой раз, — уговаривает он ее.              Она упрямо мотает головой.              — Маринетт, — пробует он снова.              Движение повторяется.              — Марин.              Она вся резко замирает и медленно оборачивается, хлопая мокрыми, покрасневшими глазами, и утирает небрежно, так по-детски тыльной стороной ладони нос.              — Пойдем, — говорит Адриан с мягкой улыбкой.              Маринетт, дрожа губами, принимает протянутую ей руку.              — А… — начинает она, но Адриан обрывает ее раньше, чем она успевает начать.              — Я все уберу. Ты иди, умойся и приведи себя в порядок.              Немного поколебавшись, девочка все же устало кивает, прежде чем уйти. Ему вспоминается та маленькая, обозленная Маринетт, красная и плаксивая, и ему ее искренне жалко.              Отец явно не заслуживал такого уважения с ее стороны. Все-таки он был человеком с не самым приятным характером, и Адриан, честно, не представлял, что было бы, живи он все эти годы не с матерью, а с ним. Каким человеком он бы вырос?              Маринетт не заслуживала такого отношения к себе, ведь отец наверняка знает, сколько сил и стараний она во все это вкладывает, надеясь услышать от него доброе слово.              Которого не получала и не видела в этом проблемы.              Когда отец заглядывает в комнату, Адриан чувствует злость и обиду. Маринетт было выделено место в домашней библиотеке, в которой окна располагались крайне удачно, в которой всегда было много света и пространства. Габриэль здесь почти никогда не появлялся без надобности, и он обводит теперь беглым взглядом комнату.              — Она снова работала допоздна? — спрашивает он, прекрасно зная ответ, и Адриан невольно стискивает зубы. — Ты не должен убирать за ней рабочее место.              — Она сидела тут весь вечер, — цедит Адриан, испытывая лишь раздражение от слов отца, — она даже забыла про уроки. Она устала, и я просто помогаю, разве это такая проблема?              Габриэль – Адриан не помнит, в какой момент их отношения стали холодны настолько, что он мог иногда назвать отца по имени – просто моргает несколько раз, глядя на него, а потом качает головой.              — Я не об этом, — говорит отец, закрывая за собой дверь в библиотеку. — Кисти обычно моют с мылом после живописи, а еще упаковывают, чтобы они форму не теряли. Маринетт за этим следит. И краску с палитры не смывают, это акварель из туб, ее еще можно использовать. Не думаю, что она обрадуется, если что-то будет не так.              Адриан уверен, что такое внимание к мелочам навязал девочке его отец, а самой ей едва ли есть дело до формы кистей, она же и так портиться не должна. Он был к ней слишком строг.              Отец подходит ближе, пока Адриан собирает материалы и инструменты, все же обращая внимание на его замечания. Он стоит так некоторое время, ничего не говоря, а затем задумчиво выдает:              — Хм, уже получше, — Адриан, обернувшись, видит, что он рассматривает этюды, — но все равно акварель загублена. Никак она не научится.              У Адриана от обиды трясутся руки. Он упорно не понимает, как Маринетт может это выслушивать. Это какой-то кнут без пряника. Если бы Адриану подобное говорили, он бы наверняка бросил бы то же фехтование, даже если ему очень нравилось им заниматься.              — Почему ты всегда… вот так? — возмущается он, искренне не понимая, глядя ему в лицо (и внутри дрожит все от волнения, страха, ощущения несправедливости). — Почему ты, видя, что человек старался, не можешь просто оценить это? Она же тратит так много времени, сил! Да даже если что-то не совсем так, как надо, почему нельзя закрыть на это глаза?              Отец хмурится, но Адриан все равно не разрывает зрительный контакт.              — Потому что в жизни так не бывает, Адриан, — сухо отвечает он, и мальчик чувствует себя снова ребенком. Будто ему снова восемь, а он не понимает чего-то совсем уж элементарного. — Важен всегда только конечный результат. Никто не будет смотреть, сколько времени ты работал. Ты можешь сидеть без толку уйму часов, и, если не включишь голову, так и будешь топтаться на месте, никуда не двигаясь. И в таком случае это просто трата времени, подобное едва ли нуждается в поощрении.              — Но она же только учится! Почему ты так к ней строг? Почему ты просто не можешь… — Адриан замолкает, не найдя в себе сил, чтобы сказать это. Он чувствует, что пересекает невидимую черту, и за этой чертой речь уже не только о Маринетт.              — А как ты думаешь, почему она все равно подходит ко мне из раза в раз, хотя у нее есть вполне опытные преподаватели, которые ее нахваливают? — усмехается он ухмылкой человека, знающего куда больше и гордящегося этим. — Почему она все еще собирается стать дизайнером, несмотря на все это, и не собирается бросать? Думаешь, я намеренно ее всегда только унижаю по поводу и без?              Адриан, не выдерживая, все же отводит в сторону глаза.              Отец выдыхает с усмешкой:              — За какого же человека ты меня держишь, Адриан?              У отца широкий шаг, а потому он быстро оказывается у двери, даже не торопясь покинуть комнату. И дверь не хлопает, а мягко за ним закрывается, но Адриана оглушает. Пустота звенит в ушах, и перед глазами становится мутно. Он крепко жмурится, проясняя взгляд, утыкается во внутреннюю сторону согнутого локтя. От разговора остается странный, неясный ему осадок.              Маринетт в своей комнате клюет носом, дописывая последние предложения на французском, когда он приносит ее вещи. Она реагирует запоздало, но с благодарностью принимает ящичек, раскрывая у себя на коленях.              — О, ты обернул кисти! — кажется она приятно удивленной. — И акварель расфасовал по кюветам!              — Отец подсказал, — признается он, и Маринетт вскидывает голову.              — Значит, он видел мои этюды, — она устало откидывается на спинку кресла, кисло улыбаясь, и приподнимает одну ногу над полом. Как ящичек не падает, он не понимает.— И что сказал?              Она выглядит усталой и разбитой, и ему едва ли хочется расстраивать ее еще больше.              — Что уже куда лучше, — говорит Адриан и не врет, ведь так оно и было. Он просто опустил невыгодную часть.              Но Маринетт улыбается шире, а ее улыбка оттого ни капельки веселей не становится.              — А теперь, пожалуйста, предложение полностью. — Адриан говорит, и девочка смотрит на стену, закрывая ящичек. — Я так и думала. Как и было ожидаемо.              Она встает и кладет принадлежности на место, на подоконник, после чего возвращается за стол и пытается найти, где именно остановилась.              — Завтра еще попробую. Как хорошо, что завтра пятница.              — Я все еще не понимаю, — честно признается он, и Маринетт одной ногой разворачивает кресло в его направлении. — После всего этого ты все так же утверждаешь, что он хороший человек?              — Да, почему нет? — пожимает она плечами. — В смысле, да, у мсье Габриэля сложный характер, но он очень обо мне заботится и очень мне помогает, во многом.              — На моей памяти он уже несколько раз довел тебя до слез! — говорит он, пытаясь донести до нее такую простую истину. — Его, кажется, обрадует только безукоризненно выполненная работа.              Маринетт непонимающе хлопает глазами, будто действительно его не понимает и они говорят о двух совершенно разных Габриэлях.              — Адриан, — наконец улыбается она мягко, — это не твой отец меня доводит. Это я сама себя довожу, и это нормально. Он говорит, что у каждого свой способ справляться. В моем случае это в подушку прорыдать, а потом встать и продолжить делать. Прости, что тебе пришлось это увидеть, это просто… немного не мой день. Когда у него что-то долго не получается, он остается у себя в ателье и впускает только прислугу с чаем или кофе, и долго там сидит, не покидая пределов рабочего места. Это просто творческий процесс и процесс обучения.              Маринетт подсаживается рядом, обняв подушку.              — Ты мне сейчас попытался соврать. А вот твой отец никогда не лжет ни мне, ни кому-либо еще. И если есть, за что похвалить, он хвалит. Он даже признался, что горд тем, что я так много работаю, даже он в моем возрасте куда больше развлекался. Правда, он говорит, что это такой себе повод для радости, — она хихикает себе под нос, утыкаясь в подушку.              Адриан смотрит на нее, чуть повеселевшую, и решительно не понимает, в чем дело.              В другие дни Маринетт едва ли кажется расстроенной. Каждый день она работает, и зеленая акварель с трудом смывается с ее пальцев. У нее несколько рисунков акварелью одного и того же натюрморта, и она пробует снова и снова. Она читает статьи, смотрит видео-уроки, находит книги в интернете, и Адриан лишь тогда понимает, что ей действительно нравится искать выходы из своей ситуации, что ей нравится рисовать и совершенствоваться.              Он находит их вместе после полудня в воскресенье, вернувшись с дополнительных занятий. Маринетт не оказывается в комнате, и он идет в библиотеку, надеясь ее застать там, как и последние пару дней. И она действительно там, только не одна. Из комнаты тянет холодным, свежим воздухом, прошибающим насквозь. На улице почти декабрь, мелкий дождь не прекращался последние несколько дней, но этим днем удивительно светло.              Они стоят к нему спиной, и потому не знают, что за ними наблюдают. Маринетт то и дело натягивает рукава кофты с широким вырезом, серой с розовыми вставками, и отец ее за это ругает.              — И я опять прописала складки драпировки слишком сильно, — говорит она задумчиво, заглядывая ему в лицо, перекатываясь с пятки на носок.              — Нет, она вполне списана, с ней все более-менее.              — И еще я бахнула слишком много краплака вот тут.              — Ну, я бы сказал, что он тут к месту. Куда больше меня смущает само расположение складок, тебе бы с этим поработать и разобраться. Напомни мне на следующей неделе, чтобы я достал тебе книгу: в ней все просто и доходчиво объясняется.              Маринетт кивает.              — А еще мне не нравится, что все такое блеклое.              Отец, кажется, усмехается, пожимая плечами.              — Тебе кажется. Это… действительно хорошая работа, Марин. — Девочка смотрит на него, задрав голову, хлопает глазами, распахнув губы, и едва ли не заглядывает в рот. Габриэль еще раз смотрит на работу, будто чтобы окончательно убедиться, и кивает. — Ты молодец. Хорошо постаралась.              И Маринетт, та самая Маринетт, которая едва ли самый веселый человек в компании, которая сдерживается в эмоциях слишком часто, которая не слишком любит тактильные контакты, вдруг крепко обнимает его отца, довольная, и благодарит, с такой невероятно счастливой улыбкой, с такими сияющими глазами, едва ли чувствуя дискомфорт от нарушения своих и чужих границ. И отец, который никогда не любил никого касаться просто так, который, по его воспоминаниям, всегда обнимал его маленьким неловко, не обнимает ее ответ, но посмеивается едва слышно, спрашивая, за что она его благодарит, но не просит отстраниться, хотя видно, что ему несколько неловко. Она отходит сама, на шаг, и снова смотрит на работу.              — Хотя я бы поработал еще с цветами, — замечает он. — Помнишь? Свет холодный…              — ...а тень теплая. Я все помню, мсье Габриэль, — отвечает девочка, убирая волосы за ухо.              Отец кивает и, почти не глядя в ее сторону, кладет руку на ее плечо, слабо сжимая, и Маринетт вздрагивает только слегка, от неожиданности, глубоко вдыхает и выдыхает шумно, снова перекатившись с пятки на носок.              И Адриан видит в этом жесте что-то такое знакомое. Вроде как когда ему было восемь, и отец занимался с ним на фортепьяно. У Адриана была не самая хорошая память, но он учился играть лет с пяти, и на слух мог что-то различать. Ему не слишком нравилось заниматься с Габриэлем, потому что он был даже строже его преподавательницы. И когда Адриан ошибался, он просил не торопиться и подумать еще раз, вспомнить. В итоге он сыграл что-то, что требовал от него отец, и он почти уверен, что все равно где-то ошибся, и Габриэль это отметил. Но все равно сказал, что в целом хорошо. И ощущение тяжелой отцовской ладони на плече почему-то показалось почти реальным.              Адриан вспоминает все те разы, когда Маринетт пыталась убедить его в том, что отец не так уж и плох, как сам Габриэль пытался с ним поговорить после развода с его матерью, как тот просто не знал, что сказать. Вспоминает, как сторонился отца, злясь на него иррациональной злобой, и как завидовал Маринетт, считая, что Габриэль любит ее куда больше. И снова будто увидел, что эта девочка ему ближе, чем он, родной сын, и думал о том, чья это больше вина.              И от этого становилось как-то грустно.              Когда мать уезжала в Италию, она просила наладить контакт с отцом и говорила, что он его любит, и Адриан не придавал значения ее словам, не задумывался даже.              Он думал, что отцу не нужен. А теперь думал, а как это выглядело со стороны отца.              — Ох, Адриан! — Маринетт приветствует его широкой улыбкой, быстро подбегая, и Адриан едва ли находит в себе силы ответить ей тем же, исподлобья глядя на отца, который уже не так сильно торопится подойти. — Ты голодный? Пойдем, там Виви приготовила твой любимый…              — Я… я как-то не голоден, спасибо, Маринетт, — он давит из себя улыбку, не решаясь посмотреть отцу в глаза, хотя и чувствует, как тот на него смотрит.              Адриан не может вспомнить, когда они вообще нормально говорили. Отец всегда слал подарки на его дни рождения и всегда угадывал. Адриан даже месяц не мог вспомнить, в который был день рождения отца, только помнил, что летом. Они никогда друг друга не поздравляли. Они вообще друг друга едва ли знают.              — Тогда хотя бы чай! — он не может вспомнить, когда в последний раз видел Маринетт настолько счастливой, и ее улыбка почти ослепляет.              — Да, — голос отца заставляет его поднять голову от разглядывания собственной обуви, — Натали опять купила вам какой-то выпечки, хотя я ее тысячу раз просил этого не делать.              Маринетт светится таким энтузиазмом, что Адриану не хватает сил сопротивляться, и он сдается.              — А вы разве не идете, мсье Габриэль? — задает вопрос она, когда они уже на лестнице, а отец смотрит в сторону другого крыла особняка. — Я думала, вы с нами посидите.              — Я бы и рад, — отец чуть улыбается, — но работа не ждет.              — Но это же ненадолго, — уговаривает Маринетт, подаваясь чуть вперед, и в ее голосе сквозит некоторое разочарование. — Буквально пять минуточек!              Адриан чувствует снова, как отец выжидающе на него смотрит, и поднимает глаза. Адриану хочется сказать что-то, но он понятия не имеет, что, и едва ли знает, с чего начать. Между ними как будто целая пропасть. И Маринетт говорит:              — Я сварю вам кофе, ну же! — Адриан чувствует, как она сжимает его предплечье у самого локтя взволновано. — Обещаю, в этот раз будет куда лучше! — До него доходит, что она хочет, чтобы он тоже что-то сказал, когда она перетирает в пальцах рукав его рубашки.              Габриэль отводит глаза в сторону, а потом проверяет часы.              — Пожалуйста, отец, — все же срывается с губ Адриана, и он не жалеет об этом, потому что отец смотрит на них обоих и отвечает.              — Если только совсем недолго.              Адриан думает, что это было не так уж и сложно, когда слова оказываются уже сказанными, но в долгосрочной перспективе они – только начало, мелкая песчинка. Он не надеется узнать отца так же, как знает его Маринетт, или что у них когда-нибудь будут хоть немного такие же отношения.              Но он думает, что это не так уж важно. Потому что это все же несколько иное, и Маринетт это никак не касается.